Во главе большой свиты тихо едет к полкам генерал-адъютант Куропаткин. Придержал коня, принял рапорт и направился к правому флангу, здоровается с частями… Объезд закончился. Шашки вложены в ножны. Командующий армией приказывает генералу Мищенко вызвать награжденных казаков вперед. „Вперед, предназначенные к награждению казаки!“ —дает команду Мищенко.
От строя стоящих полков отделяются всадники. Их много. Они едут кучно и выстраиваются к фронту строя. Это сотни храбрейших из храбрых. „С коней!“ — дает команду Куропаткин и сам слезает с коня. Награждение начинается с правого фланга, где находится желтый значок генерала Мищенко… „Именем государя императора жалую тебе Знак Отличия Военного ордена четвертой степени — третьей степени“.
В строю награжденных стоят русские и буряты, немало тех, кто уже имеет Знак Отличия Военного ордена за поход в Китай, Русско-турецкую войну, за походы по степям Средней Азии.
Вручив награды и поздравив награжденных, командующий армией провозглашает „ура!“ сначала во славу государя императора, потом во славу новых Георгиевских кавалеров. „Ура!“ — широкой волной прокатилось по полкам, смешиваясь со звуками гимна и туша. „К параду!“ — приказывает командующий генералу Мищенко. Виновникам торжества командуют: „Слева по три, рысью!“ — и отводят их вглубь поля. Там они снова выстраиваются в одну шеренгу.
Свита Куропаткина выстраивается на фланге строя „кавалеров“.
Генерал-адъютант Куропаткин поднимает коня в галоп и скачет навстречу идущему уже церемониальным маршем головному полку… становится сам во главе парада и ведет его мимо шеренги простых казаков, награжденных Георгиевскими крестами.
Пройдя вдоль всей шеренги… Куропаткин становится впереди своей свиты и пропускает мимо себя участвующие в параде части.
Первыми идут верхнеудинцы под командой бывшего конного гренадера полковника А. П. Левенгофа.
Маленькие косматенькие лошадки после шестимесячной службы в горах идут славно, бойко и ходко. Сотни хорошо держат равнение.
Едва прошла 1-я сотня… как вслед ей звучит команда „Песенники, вперед!“. Запевалы выскакивают вперед, и через мгновение звучит казачья песня.
За верхнеудинцами идут читинцы. За читинцами — аргунцы во главе с полковником Трухиным.
За полками пошли батареи: сперва казачья, потом конно-горная.
Все прошли, всех похвалил, всех поблагодарил командующий. Теперь очередь за теми, для кого был парад. Перестроившись повзводно, они проходят мимо командующего, грянули еще раз „рады стараться“ и рассыпались по полю на марш-марш, догоняя свои части.
Парад закончился. Командующий жмет руку генералу Мищенко, благодарит его за службу.
Обращаясь затем к ряду иностранных военных агентов, он говорит им по-французски: „Вы видели? Перед вами прошли части, которые без отдыха, без смены работали полгода. И они готовы работать снова“.
Представители иностранных армий, держа руки у козырьков, молчаливо наклоняют в ответ свои головы».
Сам генерал Мищенко, имевший орден Святого Георгия за поход в Китай, не был награжден, хотя менее заслуженные и менее известные генералы и офицеры, а то и вообще мало что сделавшие для России в этой «ненужной» войне, награждались щедро.
Куропаткин ревниво относился к славе и популярности генерала Мищенко, которой он пользовался у своих подчиненных в Маньчжурской армии. Личная скромность и независимость суждений, неумение подстраиваться под настроение начальника, несогласие по некоторым принципиальным вопросам с его мнением — другая причина холодного отношения Куропаткина к генералу Мищенко, в глаза называвшего генерала «наш милый Мищенко», а за спиной старавшегося всячески принизить его заслуги. Признавая, что отдельная Забайкальская бригада работала неутомимо и что ей он обязан ценными сведениями о противнике, Куропаткин, по словам генерала О.К. Гриппенберга, хотел отстранить Мищенко от командования «за чрезмерное утомление отряда».
Разлад между командующим и одним из его лучших генералов еще больше усилился после того, как на одном из обедов, куда был приглашен Мищенко, они не сошлись во мнении о русском солдате и офицере в эту войну.
Оправдывая свои постоянные неудачи, Куропаткин всю вину за это возложил на первых тружеников войны — солдат и офицеров частей, непосредственно сражавшихся с японцами, сказав, что он «ошибся в русском солдате и офицере: они стали хуже, слабее за 27 лет, истекшие со времени Русско-турецкой войны».
При общей угодливой поддержке и одобрении свиты Куропаткина этого вывода диссонансом прозвучали слова Мищенко о том, что причина неудач не в солдате и офицере, а в тех больших начальниках, которые руководят ими.
Личность Куропаткина как главнокомандующего и главного действующего лица Маньчжурской армии волновала не только газетчиков, критиков от разных политических движений, но и офицерский корпус, разделившийся по этому вопросу на два лагеря: одни ругали его, как только можно, другие видели в нем мудрого полководца, имеющего свой, никому не известный план ведения войны, а временные неудачи относили за счет других факторов, не связанных с именем Куропаткина.
