Аргунов опешил — оказывается, ложек можно взять сколько захочешь — и, недолго думая, выпалил:
— Три, господин старший урядник.
Пряча улыбку, Чугуевский склонился над столом, тронул рукой черные усики.
— Куда же тебе столько?
— На запас, господин старший урядник,— бойко ответил Аргунов. — В случае, может, сломается али што...
Договорить он не успел. Дюжие руки схватили его сзади, и в ту же минуту он очутился на скамье. Сзади его, запрокидывая на себя, как клещами, крепко держал за руки выше локтей здоровенный казачина Молоков. Двое других прижали к скамье ноги, четвертый расстегнул ему ремень, полушубок, заворотил на грудь гимнастерку, нательную рубаху. Не будучи в силах вырваться, Аргунов, дико вращая глазами, хотел крикнуть, но рот ему зажали папахой. Удар по голому животу ложкой был так силен, что Аргунову показалось, будто ударили его поленом.
— P-раз, два, три.
Красный от обиды и боли, вскочил с лавки Аргунов, когда отпустили державшие его казаки.
— Вы што... сволочи!.. — прерывисто, задыхаясь от злобы, бормотал он, трясущимися руками оправляя гимнастерку. — Я чичас... к вахмистру...
— Но-но! Дура! — прикрикнул на него Молоков.—Подумаешь, беда какая стряслась, шишек ему насадили на брюхо.
— Вить больно!
— Нас ишо не так лупили, по серячеству, да не жаловались.
— Не жаловались.
— На, выпей водочки, эх ты, маменькин сынок!
— Да, маменькин.
— Ладно, иди. Да не сказывай тем, какие не получили ишо, а то тебе же обидно будет.
Аргунов махнул рукой — «черт с вами», вышел.
Ожидавшие его молодые казаки чинно сидели возле ограды, курили.
Егор, бросив в снег недокуренную цигарку, спросил Аргунова:
— Чего так долго?
— Да тут... — буркнул Аргунов, глядя куда-то в сторону, — станишника встретил, ну и заговорился с ним.
Следующим в вахмистерку зашел Феофан Ерзиков, добродушного вида синеглазый старовер. Несмотря на молодость, у него над верхней губой уже пробивались усики, а румяное, пылающее здоровьем лицо обрамлял золотистый пушок бородки.
Чугуевский ответил на приветствие Ерзикова, удивленно поднял на него брови:
— Ого-о, какой ты важнецкий с виду-то!
Ерзиков смущенно переступил с ноги на ногу.
Сидящие у стола и на скамьях казаки покатывались со смеху, глядя, как краснеет он, морщится и отворачивается от табачного дыма.
— Да не пыхай ты на меня этим дымом вонючим, — жалобно упрашивал он курившего трубку Молокова, который нарочно пускал дым в его сторону. — И так накурили, ажно дыхнуть нечем.
— Ха-ха-ха...
— Тебя, дед, может, по ошибке взяли?
— Послал бы заместо себя сына.
— Ты, наверно, Донинской станицы?
— Ага.
— То-то, видать тебе по физогномии.
— Отчего это у ваших староверов бороды рыжие?
— Они их, наверно, красят, не зря поют про них:
— Сбрей ты ее к чертовой матери.
— Нельзя нам .рыло скоблить, грех это, портить образ Исуса Христа.
— Ха-ха-ха!..
— Ну учуди-ил, серяк!
— Ты, значит, ложки получать пришел?!
— Так точно, господин урядник!—При этом Ерзиков с завистью посмотрел на ложку, что лежала на столе, и подумал про себя: «Вот бы эту заполучить, красота-а-а, в случае, придется из артельного котла ухватить, так уж е-есть чем».
Чугуевский, по взгляду угадав желание Ерзикова, улыбнулся, казаки, отворачивая носы, еле сдерживались от хохота.
— Что, приглянулась? Э-э-э, ложка, брат, самая сиротская. Сколько их тебе дать?
— А сколько можно?
— Бери хоть десять, нам этого добра не жалко.
— Ну-у ежели так, чего же, штук пять возьму на всяк случай.
В ту же минуту его схватили, поволокли на скамью. Во время этой экзекуции Ерзиков не вырывался из рук Молокова, не ругался, а только охал после каждого удара ложкой. А когда отпустили его, долго гладил. себя по вспухшему животу и, ни к кому не обращаясь, жалобно выговаривал:
— О-ё-ёй, каких шишек понасадили! Да рази можно так-то?
— Можно, иди посылай следующего, да не бухти там, а то ишо не так всыплем.
Когда очередь дошла до Егора, он на вопрос Чугуевского, сколько желает получить ложек, ответил, приложив руку к папахе:
— Одну, господин старший урядник.
— Чего так мало берешь?
— Я уж одну приобрел. Это вторая будет, куда же их больше-то?
— Что ж, получи одну, раз уж ты такой нежадный.
«Получив» свою ложку, Егор не стал шуметь, скандалить, только казаку с пламенно-рыжим чубом сказал с досадой в голосе:
— Бьешь ты, дядя, без всякой жалости, как кувалдой саданул. Все кишки, однако, полопались.
Застегивая полушубок, Егор подумал, что надо предупредить остальных, рассказать им, какие ложки выдаются в вахмистерке, но тут же и передумал: «Черт с ними, мне попало — пусть и они хлебнут того же самого, а то ишо пожалей их, выручи, а мне же за них и попадет. Ни черта, не подохнут от ложек!»
И так все восемнадцать человек получили ложек, сколько сами пожелали.
