— Правду говоришь? — Настя словно проснулась, ожила, глаза загорелись надеждой. — Да я бы, господи, только бы отсюда вырваться, пешком ушла бы к ним.
— А далеко ли идти-то?
— В Верхние Ключи Заозерной станицы. Там они наверно, сиротки мои, у бабушки Платоновны, матери Егоровой. Ермоха-то к ней увез их, не иначе, сам он мне говорил ишо до ареста моего.
— Так чего же тебе пешком идти? Железная дорога рядом! Мы тебя проводим. А как война закончится, живы будем, то и в гости приедем. А там какое-то время пройдет, может, и на свадьбу пригласишь?
— На какую свадьбу? — так и встрепенулась Настя.
— Так не век тебе во вдовах ходить, Настенька. Молодая, красавица вон какая, найдется человек по душе.
— Лизавета Митревна! — Настя даже отодвинулась от нее и, чуть не плача, укоризненно покачала головой. — Человек… по душе, а Егор?
— Да ведь Егора-то и в живых нету, Настенька!
— Мало ли што. А другого-то Егора нету такого, да и не будет!
— Так и будешь одна жить?
— Так и буду. У Платоновны судьба такая же была горемычная, как у меня. Вот и будем вместе горе мыкать да детей ростить.
— Вот она, любовь-то, бывает какая, — вздохнула Куликова и, уже пожалев, что сказала обидное для Насти слово, легонько тронула ее рукой за колено. — Не обижайся, Настенька, за глупое слово. Я же не зла тебе хотела.
— А я не серчаю.
Хотя и поздно улеглись они спать в эту ночь, Настя долго еще не могла уснуть. Впечатления мивувшего дня, неожиданный перевод из тюрьмы в госпиталь, разговоры с сестрами милосердия — все это так растревожило, взволновало ее, что сон не шел, а мысли черные, тяжелые теснились в голове. Они, эти тяжкие мысли, гасили собою маленькую искорку надежды о полной свободе, об этом ей хотелось помечтать, а в глазах другое: тюрьма, расстрелы, гибель Егора, женщина в бордовой юбке, которую вели на расстрел. Этот эпизод вспомнился Насте почему-то особенно ярко. Еще до большой казни в Тарской, когда Егор находился в эшелоне смерти в Антоновке, Настя ухитрялась носить ему передачу по утрам, ночью это не всегда удавалось, днем опасно, бояться ей приходилось и чужих, и своих. Так и ходила она утрами, и, когда в охране оказывались знакомые солдаты, ей удавалось передать Егору узелок с едой, записку. Но однажды пришла Настя к эшелону в тот момент, когда четверо солдат и усатый зверюга-фельдфебель повели на расстрел троих, двух мужчин и женщину в бордовой юбке. Солнце еще не взошло, ночью прошел большой дождь, и лужи на дорогах кровянисто алели, окрашенные зарей. Молча, покорно шли люди, хотя и знали, что их ведут на убой. Мужчины шли, не разбирая дороги, а повязанная цветастым платком женщина старалась обходить грязные лужи, левой рукой слегка приподнимая широкую длинную юбку, чтобы не замочить ее, не испачкать праздничные полусапожки.
Никогда не забыть Насте то ужасное утро и женщину в бордовой юбке. Она и в тюрьме-то часто спилась ей по ночам, а в эту ночь все так живо всплыло в памяти, что она громко, со стоном вскрикнула:
— Ох! Что же это такое! Обутки замарать боится, а ее… на смерть ведут… злодеи проклятые!
— Чего такое, Настенька? — проснувшись, спросила Загибалова.
— О, тетя Ксеня, жутко мне… сон привиделся страшный!
— А ты не думай ни о чем страшном, вот и уснешь спокойно, спи!
Так и промучилась Настя всю эту кошмарную ночь. Утром Куликова, посмотрев на ее усталый, измученный вид, на темные круги под глазами, спросила:
— Ты нездорова, Настенька?
— Не знаю, — вздохнула Настя, — спала плохо.
— Тогда сегодня уж не выходи на работу, отдыхай, я поговорю с Сергеем Борисовичем, врачом нашим. Справимся без тебя. Позавтракаем, я тебе капель дам хороших, есть у меня такие. Ложись на мою койку и уснуть постарайся, а к ночи и твою койку оборудуем.
Лучше всяких капель были для Насти слова Куликовой, тон, каким они были сказаны, и сознание, что в лице этих сестер милосердия обрела она верных друзей.
С тяжелым сердцем приступила Настя к исполнению своих обязанностей, тяжело ей было поначалу при мысли, что она будет ухаживать за больными, облегчать страдания тех, кого считала врагами, казнившими Егора. И только после того, когда Куликова рассказала, что здесь лечат лишь рядовых солдат и казаков, что немало среди них и таких, которые сочувственно относятся к революции, а для господ офицеров имеются другие госпитали, Настя успокоилась и приступила к работе. В таком же белом халате, как и у других сестер, с красным крестом на груди, она скоро освоилась со своими обязанностями, научилась перевязывать, бинтовать раны, кормила тяжелобольных, и радостно было Насте, когда они приветливо называли ее сестрицей.
