«Мартинка!
Как бы мне хотелось рассказать тебе, что происходит на самом деле, но я не могу. Я дал клятву хранить тайну. Я думал, что я все знаю, но теперь убедился, что это далеко не так и мне все это совсем не нравится. Я много думал. Здесь очень хорошо думается. Здесь так пустынно по сравнению со Швейцарией и всегда слышен шум океана. Даже не верится, что это реальная жизнь.
Но мне надо выбраться отсюда. Возможно мы увидимся раньше, чем планировали. И может, когда я буду в Берне, дела пойдут на лад».
Фон Граффенлауб изучал письмо:
— Почему Марта не показала его мне? Фицдуэйн вздохнул:
— Руда был мертв, когда она получила это письмо. И, видимо, она решила, что нет смысла показывать его вам.
Медведь и Чарли фон Бек сидели в соседней комнате, когда Фицдуэйн после беседы с фон Граффенлаубом вошел к ним. Медведь снял наушники и выключил магнитофон:
— Он ушел?
— Да, — ответил Фицдуэйн, — он торопился на самолет, его ждут в Нью-Йорке. Его не будет неделю.
— Достаточно времени на размышления, — сказал фон Бек.
— Жаль его, — произнес Фицдуэйн, — не нравится мне то, что мы делаем.
— Мы пробуем нажать там, где можем, — возразил Медведь, — и надеемся, что это что-нибудь даст. Да, это грубо и несправедливо, но ничего не поделаешь.
— Я не думаю, что фон Граффенлауб имеет отношение ко всему этому, — заметил фон Бек.
— Нет, — согласился Медведь, — но кто, кроме него, может повлиять на Эрику?
— А ты не боишься того, что может случиться? — спросил Фицдуэйн.
— Ты хочешь сказать, что фон Граффенлауб набросится на нее, а может, и убьет? Не думаю. Но, даже если это и произойдет, что еще мы можем сделать? Палач — это не единичное убийство, это чума. И его надо остановить.
— Любой ценой.
— Что-то вроде этого, — сказал Медведь. — Но если тебе от этого легче, то могу сказать: мне это тоже не нравится.
Фицдуэйн налил себе выпить. Он чувствовал себя измотанным после долгой беседы с фон Граффенлаубом. Виски — это было то, что ему нужно. Он подлил себе еще виски и добавил льда. Медведь раскурил трубку и посмотрел на него.
— Сколько раз я тебе говорил, что когда исключишь невероятное, то все остальное, каким бы невозможным оно ни казалось, будет правдой? — поинтересовался Фицдуэйн.
— Неоднократно, — ответил Медведь, — если тебе интересно.
— Шерлок Холмс. Неужели вас, бернцев, не учат ничему, кроме языков?
— Учат, например, хорошим манерам, — ответил Медведь, — и позволь мне напомнить одну из заповедей Шерлока Холмса: не строй теорий, пока не соберешь все данные.
— Это было в докомпьютерную эпоху, — возразил Фицдуэйн, — не говоря об экспертных оценках. В любом случае мы не страдаем от отсутствия данных. Мы в них блуждаем. Чего нам недостает, так это доказательств, не говоря уже об уликах.
— А нас в Берне еще учат терпению, — вставил Медведь.
— Ну, к Ирландии это не относится.
— А как с неуловимым Иво, — включился в разговор фон Бек, — есть ли сдвиг в этом направлении?
— Сэр Иво, — сказал Фицдуэйн, — полагает, что он рыцарь в блестящих доспехах. Я его не узнал в первый момент. Я выходил из банка на Беренплац, когда эта чудная фигура в покрывале и мотоциклетном шлеме подкатила ко мне на роликовых коньках и завела беседу. Не успел я сказать что-то дружелюбное, вроде «что еще за черт?», как он исчез. Он проделал такой маневр дважды, пока я пересекал площадь, и наконец сунул мне записку. Я чуть было не пристрелил его.
Фон Бек поежился:
— Я думаю, вам не следует говорить такие вещи. Стрелять в людей — это совсем не по-швейцарски. Кстати, власти в Ленке хотели бы знать, кто будет платить за железную дверь, которую вы прострелили. Выяснилось, что она принадлежала не сыроделу, это собственность Гемайнда [25].
Фицдуэйн расхохотался. Фон Бек постарался сохранить серьезный вид, что было непросто в его майке с надписью «Питомник скунсов».
— Подожди, когда увидишь счет, — сказал он, — тебе будет не до смеха. Гемайнд утверждает, что эта дверь имеет большое историческое значение. Кроме того, они собираются дать тебе орден за спасение жизни сержанта, но это уже другой вопрос.
— Ты меня разыгрываешь?
— Ничего подобного, — ответил фон Бек, — мы, швейцарцы, очень серьезно относимся к собственности.
— Иво… — напомнил Медведь.
— Да, конечно, — сказал фон Бек. — Так о чем же говорится в его записке?
