Забери мою судьбу полностью

— Сьюзен, дочка, одумайся! — миссис Джефферс сложила руки на груди и картинно закатила глаза. — Что ты делаешь? Прошу тебя, одумайся!

— Мама, успокойся, — совершенно спокойно ответила Сьюзен.

За свои двадцать два года она давно уже успела привыкнуть к импульсивности своей матери и ее склонности драматизировать все на свете. Вероятно, сама она пошла в отца, унаследовав от него спокойствие и рассудительность в любых жизненных ситуациях.

— Мне кажется… нет, я уверена, — продолжала мать, — что ты поступаешь необдуманно. Я еще раз призываю тебя не делать глупостей.

— Ну что ты говоришь, мама. Я как раз все очень хорошо обдумала, — так же невозмутимо ответила дочь, разбирая документы на письменном столе.

Он весь был завален бумагами — подлинниками и копиями, справками и счетами. Сьюзен уже битый час пыталась разобрать их и сложить в нужном ей порядке и давно бы уже справилась с этим малопривлекательным делом, но ее все время отвлекала мать.

Миссис Джефферс нервно ходила по комнате, резко падала в кресло, словно у нее неожиданно подкашивались ноги, и так же резко вскакивала, заламывала руки и закатывала глаза. Она приводила все новые и новые аргументы неправоты своей дочери, но та очень спокойно и вместе с тем категорично отметала все доводы.

— Ты сломаешь себе жизнь! — кричала мать. — Впереди тебя ждет блестящая карьера, замужество и счастливая семейная жизнь. И все это ты готова поставить под удар?

— Мама, ты как всегда все преувеличиваешь. Ничего я не ставлю под удар. Все обязательно будет хорошо, вот увидишь.

— Сьюзен!

— Мамочка, дорогая, довольно. — Сьюзен оторвалась от утомительного занятия, тем более что ей никак не удавалось сосредоточиться, и, в который раз вчитываясь в список документов, она не могла понять, все ли собрала или нет. Сьюзен подошла к матери, в страдальческой позе сидевшей в кресле, и обняла ее.

— Все будет хорошо, — повторила она.

— Я понимаю, когда бездетные семьи усыновляют сирот, когда родственники берут на попечение малышей, но она ведь нам никто. Ты не обязана тратить свою жизнь на нее.

— Она моя племянница, — возразила Сьюзен.

— Нет, она дочь и внучка проходимок, разрушивших нашу семью, — вскинула голову миссис Джефферс. Во всем ее облике было столько боли и обиды, что дочь вновь обняла ее за плечи.

— Ханна — внучка моего отца и дочь моей сестры, — снова попыталась возразить Сьюзен, стараясь сохранять спокойствие в изрядно надоевшем и затянувшемся споре с матерью.

— Твоей сводной сестры, — уточнила миссис Джефферс, делая ударение на слове «сводной», — а значит, по сути, чужого нам человека. — В ее голосе появилась еще большая обида. — Неужели ты не понимаешь, что, став ее опекуншей, ты предаешь меня, как когда-то твой отец. — Она закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.

— Мамочка, успокойся! Прошло уже так много лет. Папы давно нет в живых. Пора простить.

— Предательство не имеет срока давности. Он бросил меня ради какой-то вертихвостки. Его минутное увлечение сломало жизнь мне и тебе.

— Но ведь он хотел вернуться, — возразила Сьюзен. — Ты сама не позволила ему этого сделать.

— Я любила его, Сьюзен. Он был для меня всем. Я жила им, дышала им, не представляла своей жизни без него, а он изменил мне. Ты думаешь, такое можно простить?

— И большее прощают, но это дело сугубо личное, — тихо и осторожно, чтобы еще больше не задеть чувства матери, сказала Сьюзен.

Призрак измены отца на протяжении всей жизни дочери жил вместе с нею и матерью. Двадцать лет это была самая излюбленная и обсуждаемая тема в их доме. Сьюзен так к этому привыкла, что уже давно относилась к сему факту очень спокойно и так же давно перестала быть союзницей матери, скорее стала равнодушной слушательницей. Почему? Да просто привыкла.

— Это падшая семья, — с жаром продолжала мать, перестав плакать и готовясь к излиянию новых доводов. — Мать, дочь, а теперь еще и девчонка. Ты хочешь привести к нам в дом это гнилое семя?

— Принести, мама, принести, — поправила Сьюзен мать. — Крохе всего семь месяцев. Ну сама посуди — у нее же никого, кроме меня, нет. Неужели ты думаешь, что ей будет лучше в приюте, чем у родной тети?

— Я не думаю и думать ничего не хочу об этой девчонке. Я ей никто, да и ты, по правде говоря, тоже. И потом — почему ты? У ребенка ведь есть отец. Пусть он и заботится о ней.

— Мы уже обсуждали это, мама, — устало выдохнула Сьюзен, поднимаясь с колен. Все это обсуждалось обеими уже сотни раз, и ей давно надоело снова и снова повторять одно и то же. — Мама, еще раз говорю тебе, что в свидетельстве о рождении Ханны в графе «отец» стоит прочерк.

— Это еще раз подтверждает мои слова — непутевое семейства Хорошую же дочь воспитал твой отец, — с явным злорадством в голосе, ухмыляясь, добавила мать. — Родила невесть от кого. Я просто уверена, что эта Адриана и сама не знала, кто отец ребенка.

— Мама, я не узнаю тебя. Ты же всегда была такой доброй и мягкой. Как же ты можешь так говорить о покойных?