Карло был душевным парнем, всегда готовым помочь, и, казалось, восхищался Матиасом. Это было бальзамом для его души, а значит, Карло стоил денег, которые Матиас отсчитывал для него.
Он чувствовал, что становится нервозным и беспокойным. И причина этого была не в одной матери. Он еще не мог возвращаться домой, кроме того, ночь только началась.
Он раздумывал, куда бы еще пойти. Теплый ночной воздух был словно наэлектризован, и у него перехватывало дыхание. Он посмотрел на часы. В это время заканчивалось представление в большинстве театров, и это было удобно. А если он поторопится, то успеет добраться до Государственной оперы на Унтер ден Линден еще до того, как закончится «Фиделио».
Постепенно Матиас успокоился. Неважно, что он появится в конце спектакля, теплыми летними ночами открывается масса возможностей — на площадях, улицах или в барах, которые только выставляли свои столики на улицы. Он даже не сомневался, что найдет то, что ищет.
Его походка была бодрой и одновременно расслабленной. Он наслаждался тем, как подошвы его новеньких туфель из крокодиловой кожи постукивают по асфальту. Для Матиаса это
Когда он добрался до Государственной оперы, площадь перед ней была заполнена людьми, и автомобили отъезжали каждую секунду. Засунув руки в карманы, он бродил между людьми, ожидающими такси или стоявшими небольшими группами, что-то обсуждая, прощаясь или просто рассматривая афиши перед оперным театром.
Глаз у Матиаса был тренированный, поиск стал для него занятием обыденным, и он очень быстро понял, что здесь нет никого, с кем можно завязать знакомство. Он задумался, не подойти ли ко входу и не подождать ли там, пока хор снимет грим и выйдет на улицу, но потом отказался от этой мысли. Он не хотел стоять там, словно несчастный влюбленный.
И он не спеша направился в сторону Жандарменмаркт.
В городе было на удивление оживленно. Перед ним шла пожилая пара — женщина с мелкими белоснежными локонами, на полторы головы ниже мужа, который шел рядом, обняв ее за плечи, словно осторожно буксировал через город. Женщина напомнила ему его мать, волосы которой тоже с каждым годом становились все белее, хотя она периодически и подкрашивалась в блондинку. Со спины мать с ее изящной фигурой до сих пор выглядела словно юная девушка. «Сзади лицей, спереди музей», — время от времени говорила она и при этом смеялась. И хотя Матиасу эта фраза порядком надоела, он ни разу не решился попросить ее прекратить.
Все равно, чтобы мать ни делала, он любил ее.
Матиас понятия не имел, почему именно сейчас это пришло ему в голову, но вдруг вспомнил, что случилось, когда он ходил во второй класс. Это была католическая школа, которой руководили священники. Каждое утро патер Доминикус стоял у ворот в школьный двор, приветствуя учеников, и время от времени обменивался парой фраз с родителями, которые приводили детей в школу.
Патер Доминикус позвонил матери Матиаса и пожаловался, что ее сын или вообще не здоровается с ним, или же, если и здоровается, то недостаточно вежливо.
— Матиас, — как-то после обеда спросила мать жестким голосом, — почему ты не говоришь патеру Доминикусу «Добрый день!»?
— Я говорю ему «Добрый день!».
— Но, похоже, не так, как следует.
— Нет, почему же!
— Он пожаловался на тебя.
Матиас обиженно замолчал.
— Наверное, тебе непонятно, как следует здороваться, поэтому сейчас мы будем в этом упражняться. — Мать уселась в кресло возле окна. — Ты сейчас войдешь в комнату, подойдешь ко мне, скажешь громко и четко: «Доброе утро, патер Доминикус!» — и снова выйдешь. Я хочу это видеть.
Матиасу стало ужасно стыдно.
— Я не буду этого делать!
— Еще как будешь, сын мой, и так долго, пока не научишься!
Выражение «сын мой» она употребляла лишь тогда, когда злилась и не желала терпеть возражений. Матиас собрал волю в кулак, промаршировал через комнату, процедил сквозь зубы: «Доброе утро, патер Доминикус!» — и вышел из комнаты.
— Подойди, пожалуйста, сюда! — воскликнула мать громким и неприятно тонким голосом.
Матиас зашел в комнату, остановился перед ней, и ему пришлось взять себя в руки, чтобы не расплакаться, — настолько унизительным показалось ему все происходящее.
— Это совсем не то! Неудивительно, что патер Доминикус пожаловался на тебя. Итак, еще раз все сначала: ты заходишь в комнату, останавливаешься передо мной и говоришь: «Доброе утро, патер Доминикус!» Причем любезно! Ты не должен со злостью смотреть на патера, он тебе ничего не сделал. И когда ты будешь приветствовать его, то заложишь руки за спину и вежливо поклонишься. Это понятно?
Матиас никак не отреагировал на ее слова, ему хотелось сейчас быть очень далеко отсюда, и лучше всего — на Луне.
— Итак, мы еще раз прорепетируем!
Она сказала «мы», хотя сама при этом сидела в кресле и заставляла его кривляться, словно клоуна.
Он ворвался в комнату, крикнул: «Доброе утро, патер Доминикус!», отвесил дикий поклон и уже хотел выскочить из комнаты, когда она остановила его:
— Еще раз, пожалуйста.
