Как по разбитой грунтовке в деревню въезжает облезлый автомобиль, длинный, широкий и плоский, фасона шестидесятых годов прошлого века, как в старых американских фильмах про хиппи. Едет медленно, окна открыты, выдыхает музыку, самые что ни на есть русские дорожные песни — Боб Дилан, Саймон и Гарфункель, Джоан Баэз.
За рулем худющий долговязый дед в бандане. Выехал давно и долго ехал, потому что то и дело останавливался собирать цветы и травы, разговаривал с ними, все никак нарадоваться не мог, что они понимают по-русски.
Тормозит у дома сумасшедшей рыжей старухи — по цвету выгоревших досок, по ласточкину гнезду над слуховым оконцем угадывает, что этот дом ее.
С огромным букетом чудесных сорняков, и все ромашки такие веселые, глядят удивленно и радостно, с букетом сорняков стучит в заколоченное окно сумасшедшей рыжей старухи. Знает, что она там. Лицом, седой щетиной приникает к шершавым доскам. Смотрит в щель и видит ее, старуху — она в вязаном долгополом пальто, разбирает клочки, обрывки бумаги в чемодане, стоящем на столе.
Старик смотрит на старуху и говорит пароль:
— Зыкина дура…
Не слышит — глухая. Или притворяется?
«Воображает!»
Старуха медленно поворачивается к заколоченному окну, где августовский свет сквозь щели. Знает, кто пришел. Рада, рада старику, но отвечать не спешит.
Достает наугад бумажный клочок из чемодана, вертит в руках. Самолетик!
Теперь надо сказать отзыв на пароль — слово, нацарапанное изнутри на привязанной лодке, «направо» по-сербски, слово, совпадающее с именем реки.
Помнит ли она имя этой давней реки, маленькой речки с крупным рыжим песком?
Старуха разглаживает бумажный самолетик, огрызком карандаша пишет на пожелтевшем крыле и улыбается буквам:
Уважаемые господа!
Спасибо, что ознакомились с кратким содержанием романа «Когда я стану ма…»
Ваши опровержения оставляйте на сайте…
