Забор Петровича полностью

Его забор был в деревне самым странным. Да дурацкий, что там говорить, стоял забор. Пестрый, что твоя курица. Одна доска красная, вторая жёлтая, третья вон, вообще, в зелену! Это у Петровича-то! Самый дельный мужик на деревне, не руки — золото. Что хочешь сварганит. И трактор починит, и яблоню подрежет, и всем рыбакам рыбак, а давеча, говорят, роды у козы принимал! Вот какой молодец!

А тут забор. В полосочку.

— Слышь, Егор Петрович, — может, тебе краски какой в городе купить? — спрашивал бывало, деревенский глава. — Я вон как раз по делам еду, хошь, в магазин зайду.

— Да не надо, Саныч, я уж сам как-нибудь! — ворчал Петрович. Добродушно ворчал, без обиды и злого умысла. Просто манера у него была такая: голову вниз, брови вместе свести и бухтеть. С непривычки люди пугались. Егорка и мальчиком-то был немаленьким, а как стал Егор Петрович, так в здоровенного мужика превратился, косая сажень в плечах, не ладонь — лопата. И к старости мощи не растерял. Нависнет над тобой как грозовая туча и ворчит, ворчит… Страшно. Но только по первости. А притрешься, так вся душа-то Петровичева видна становится. Добрая душа, светлая.

Он людей любил, и люди его любили.

Потому и забор его чудной вызывал в деревенских самое живое участие.

— Егор Петрович, может, Вам помочь, — местные мальчишки стайкой вились вокруг него, брали было кисточку, банку с краской. Но он не давал, всё сам, сам…

Была в том заборе ещё одна странность. Каждый день Егор Петрович красил только одну штакетину. Медленно, аккуратно, ровно, аж шелково. Любому маляру на зависть.

Банок с краской у него было много. Штук десять, не меньше. Все разные. Какая утром под руку подвернётся, ту и брал.

— Засохнет богатство-то твоё, Петров сын! — соседка, Нина Потаповна, уж давно пыталась понять, что за странность такая творится. А потому кружила вокруг него как ворон над полем брани. Всё вопросы наводящие задавала.

— Засохнет, новой раздобуду! — говорил Петрович.

— Ты что ж в дождь-то кисточкой машешь, окаянный! — ругалась она.

— А чтоб веселей было, да ты мне вместо радио потрындела! — бубнил Петрович.

— Тьфу, — надувалась Потаповна и уходила к себе в огород.

Егор и правда каждый день к забору своему выходил. Только один раз пропустил, заболел сильно. Пролежал три дня. А как отпустило маленько, наверстал. Идут люди мимо, глядь — четыре штакетины свежей краской блестят, за сегодня и за всё предыдущее.

Как-то вышел Петрович на улицу с кисточкой, а к нему гость с подарочком неожиданным.

— Слышь, Егор, а давай я тебе краску дам, — говорит ему Саныч. — Мы с мужиками вчера на базе сараи красили, так у маня пара банок осталась. У тебя вроде нет такой. Возьмёшь?

— Возьму, коль не жалко!

Стал забор Петровича ещё пестрей.

А там ему и другие деревенские принесли, новых оттенков добавили.

Как-то раз даже подарили фиолетовую да голубую. Соседи специально купили порадовать. В деревне такой никто ничего не красил, так пусть у него только будет!

Долго Петрович над забором своим трудился.

— А что ж ты делать-то будешь, когда он закончится? — спрашивали соседи.

— Мне хватит! — отвечал Егор.

Как-то раз проснулся он утром, налил себе чаю, сушек полный карман насыпал. Вышел на крыльцо — глядь, а забор-то поломан! Словно кто ногой саданул! И не один ведь раз, паразит, саданул, а много! Не случайно, явно из баловства. Это ж надо! Свои б не тронули, кто-то чужой по деревне шастал!

А он-то, Петрович, всё проспал! Не услышал… Ну что ж поделать раз сон такой крепкий у него, ори-толкай, не добудишься!

Посерел Петрович как небо перед дождем. Поломанные штакетины оторвал. Сходил к председателю. Тот тоже злой сидел как черт. В двух домах той же ночью окна побили, да в магазине их дверь покорежили, взломать пытались.

Шум? Да был, конечно, выскочили мужики, только тени в ночи увидали. И не догнали.

Взял Петрович досок взаймы, забор свой починил. Весь день к нему подходить люди боялись, такой злой был. А как стал красить, так голосок за спиной услыхал:

— Дядя Егор, жалко ваш забор! Красивый!

Полинка, внучка Потаповны, как бабочка неслышно подлетела. Косички с бантиками, платьице в горошек… Мотылёк и есть.

— Красивый, говоришь?

— Очень!

Улыбнулся Петрович, да как-то по-особому. Словно и ей, и не ей, а мысли своей какой-то улыбнулся.

— А можно я Вам покрасить его помогу?

— Платье измажется, Полиш.

— Я осторожненько!

— Да и пахнет она…

— Ну чуть-чуть!

Вышла Потаповна девчонку поглядеть, так чуть со ступенек не рухнула от удивления. От Петровича забора хохот слышен, да заливистый какой. Подошла — Полишка с Егором кисточками машут да байки друг другу травят. Она ему про школу рассказывает, а он ей про детство свое деревенское.

Хотела было заругаться, зачем, мол, ребенку краской-то дышать… Да не стала. Совсем-то не надышится, а Егора отпустило, посветлел лицом, повеселел.

Вскоре народ к Егорову забору попривык. Людская натура такая: сперва всё в штыки, а потом как родное принимает. Любоваться на него стали.