И вот тогда Мишка (снова Мишка!) помог мне вернуть надежду, что все у нас будет хорошо, — он уговорил меня поехать в Лесопарк повеселиться на природе, пока еще не опали все листья. Я решился пригласить тебя, Катя. Ты согласилась, намекнув, что уже была приглашена кем-то из нашей компании, — за город собрались и Слава Греков, и Сергей, и их девушки.
В Лесопарк, снова в Лесопарк, в мои края, к нашему первому свиданию, — а вдруг все сбудется теперь?
Сначала все было хорошо. На верхней палубе Сергей бренчал на гитаре, а мы пели. Я громче всех. Я разошелся, вспомнил, что у моего отца был неплохой голос, и вот решил проверить «наследственность», а больше всего хотелось понравиться тебе, вернуть прежнее.
Ты сидела рядышком, защищаясь от ветра полой моего кителя, и подтягивала мне тоненько и задушевно.
Мишка сидел напротив, в окружении девушек, которых пригласили Сержант и Славка Греков. Мишка съехал на самый край скамьи, рубашку расстегнул почти до пояса, подставив ветру и солнцу загорелую крепкую грудь. Мишка не пел, он лениво щурил глаза, он был, кажется, не с нами и не с песней и лишь принимал наши взгляды, лишь терпел нашу хоровую грусть: он был красив сейчас, этот донжуан.
Вдруг он быстро поднялся и подсел к тебе, Катя.
— Что-то стало холодать! — прокричал он, обнимая тебя и меня заодно. Мы даже повалились набок от неожиданности и перестали петь.
— Не мешай, — сказала ты довольно строго, но руку его не убрала, только села прямо, поправила юбку.
Я снова предложил полу своего кителя, ты отказалась:
— Спасибо, мне уже стало тепло.
— Еще бы, — сказал Мишка, осклабившись. — Тут есть кое-что погорячее. — И он погладил твое плечо, стараясь оттеснить мою руку. Так мы и продолжали сидеть в обнимку — ты, Мишка и я.
— Ловко устроились, — заметил Иностранец.
— Как в раю, — сказал Мишка.
Я ничего не ответил, продолжая песню. Уже негромко, уже просто так, чтобы не молчать, чтобы заглушить чувство досады, тревоги, тоски. И вот пришло другое чувство — бесправие. Как я могу чего-то ждать, требовать, разрешать или запрещать — даже в мыслях, — если знаю, что сам виноват. Хоть и не был я больше ни разу у Зойки, но вот сидит рядом свидетель моего падения и бесправия.
Ты была рядом, совсем рядом, и все-таки ты была уже другая — напряженнее, строже. Ты тоже делала вид, что ничего не произошло, что Мишкина рука обнимает твои плечи просто так, по-дружески — ведь мы все тут свои люди, и вообще, противно, глупо быть недотрогой, когда нам всем так хорошо. Я это понимал и все же ничего не мог с собой поделать, никак не мог успокоиться.
Я попробовал прижать тебя к себе покрепче, но ты отстранилась. Не сразу, не резко, и все же села прямо, между мной и Мишкой. И я почувствовал, что ты наклоняешься к Мишке все ближе и ближе. И не только по его воле — ты сама так хочешь.
Он сильнее меня, думал я, решительнее, а она любит «настоящих мужчин», она охотно готова подчиниться их воле, Мишкиной воле. Но в моем Лесопарке я стану другим, и все вернется. Осенний, он стал еще красивее, я так гордился им, как будто сам посадил и вырастил все эти деревья вдоль берега и даже этот осенний, пышный их багрянец рожден моими заботами. И я начал рассказывать о Лесопарке сразу же, как только мы сошли на берег. Я вспоминал свое прошлое, водил друзей по аллеям и тропам, я хотел, чтобы ты все вспомнила...
И чтобы совсем тебя завоевать и победить Мишку, я прочел свои стихи:
Я не одержал над Мишкой никакой победы. Когда я кончил читать, он без всякого перехода сказал:
— А не пора ли нам пора насчет картошки дров поджарить?
— Неплохо бы, — согласился Слава Греков.
— В самый раз, — сказал Сержант.
