Забрать любовь полностью

Мама прыгнула в седло и пустила Донегола рысью. Я села на траву и залюбовалась. Потом открыла альбом и достала угольный карандаш. Я пыталась передать дух, струившийся по маминому позвоночнику и соединявший ее с мощным конем. Она, похоже, вообще не касалась лошади, а мысленно передавала ему все свои пожелания к смене аллюра или направления.

Я нарисовала спутанную черную гриву и грациозно изогнутую шею лошади, пар, поднимающийся от ее боков, и ритм ее затрудненного дыхания. Я передала игру мышц под ее кожей и первобытную силу, рвущуюся из ее ног. Мама наклонилась к шее Донегола и прошептала что-то, чего я не услышала. Полы ее рубашки взлетели, и она помчалась как ветер.

Когда я посмотрела на рисунок, то увидела, что она как будто выросла из лошади, и невозможно было сказать, где заканчивается конь и начинается человек. Ее ноги были тесно прижаты к бокам Донегола, а его ноги, казалось, скачут по листу бумаги. Я снова и снова рисовала их на одной и той же странице. Я рисовала так самозабвенно, что не заметила, как мама спрыгнула с седла, привязала Донегола к изгороди и села на траву рядом со мной.

Заглянув через мое плечо, она замерла, не сводя глаз со своего изображения. Я нарисовала ее много раз, так, что ее голова и голова Донегола были низко наклонены в нескольких ракурсах и направлениях и соединены с одним-единственным летящим телом. Это было какое-то мифическое и чувственное существо, олицетворяющее движение. Казалось, они несколько раз начинали куда-то скакать, но никак не могли решить, куда им на самом деле нужно.

— Ты изумительная художница, — сказала мама, положив руку мне на плечо.

— Обыкновенная, — пожав плечами, ответила я. — Могла бы быть и лучше.

Мама коснулась листа бумаги кончиками пальцев.

— Ты мне его подаришь? — спросила она.

Прежде чем отдать ей рисунок, я всмотрелась в тени и штрихи рисунка, пытаясь разглядеть, есть ли здесь что-то еще. Но на этот раз, несмотря на все разделяющие нас тайны, на бумагу не выплеснулось абсолютно ничего.

— Конечно, — отозвалась я. — Он твой.

Привет, Макс!

Я вложила вписьмо рисунок одной из здешних лошадей по кличке Аврора. Она как две капли воды похожа на лошадь втвоей книжке оБелоснежке, той самой, которую ты пытался жевать всякий раз, когда яначинала тебе ее читать. Ах да, совсем забыла, ясейчас живу утвоей бабушки на ферме вСеверной Каролине. Здесь очень зелено икрасиво. Быть может, когда ты немного подрастешь, ты сможешь приехать сюда инаучиться ездить верхом.

Я часто отебе думаю. Яспрашиваю себя, умеешь ли ты уже сидеть ивыросли ли утебя нижние зубки. Узнаешь ли ты меня, когда явернусь? Мне очень хотелось бы объяснить, почему ятак внезапно уехала, но, боюсь, мне неудастся найти подходящие слова. Ятолько хочу сказать, что явернусь, иеще яхочу, чтобы ты мне поверил.

Пока янезнаю, когда это произойдет.

Я тебя люблю.

Ты можешь оказать мне одну услугу? Передай своему папе, что яего люблю.

Мама.

В конце августа мы с мамой отправились на соревнования в Кулпепер, Виргиния. Мы завели Донегола в фургон и отправились в путь, занявший у нас шесть часов. Когда мы прибыли на место, я помогла маме завести его во временное стойло под большим белым навесом в синюю полоску. В тот же вечер мы заплатили за возможность потренироваться на четырехфутовых барьерах. Донегол так застоялся, что легко преодолел все препятствия. После тренировки мама тщательно его обтерла и обмыла теплой водой.

— До завтра, Дон, — попрощалась она с ним. — Имей в виду, я собираюсь вернуться домой с чемпионом.

На следующий день я изумленно наблюдала за соревнованиями, происходящими на трех манежах одновременно. Здесь выступали как мужчины, так и женщины, поскольку конный спорт — один из немногих, предоставляющих всем людям равные возможности. Маме предстояло выступить в высшем классе конкурных лошадей — классе четырехфутовых рабочих гунтеров. Мне показалось, что во всей этой толпе нет человека, которого бы она не знала.

— Пойду переоденусь, — лаконично сообщила мне она и исчезла.