— Вы не должны слишком хвалить меня сегодня, а то умру от радости,— сказал он.— Да, да, истории известны такие случаи. Не верите? Извольте. Софокл умер от радости. Папа римской католической церкви, кажется, Лев Десятый — тоже. Я не Софокл и не папа римский, но тоже папа, даже в кубе, а потому ничто «папское» мне не чуждо.
— Браво! — воскликнул Оксиюк-младший.
— Я рад, действительно рад, друзья мои.— Дмитрий Никифорович чуть склонился к Калерии Ильиничне, положил руку ей на плечо.— Помнишь, Лерочка? «И если глупость, даже достигнув того, чего она жаждала, все же никогда не считает, что приобрела достаточно, то мудрость всегда удовлетворена тем, что есть, и никогда не досадует на себя». Помнишь?
Калерия Ильинична, склонив свою изящную седую голову и растроганно улыбаясь, похлопала по лежащей на ее плече руке мужа — конечно, она помнит все, что связано с этой латинской премудростью.
Угощений было много, стол буквально ломился от блюд, но все было простое, без особых ухищрений: селедка с луком, красные помидоры, соленые огурчики, пироги с капустой, грибы соленые и грибы маринованные, брусника с яблоками, колбаса двух сортов, рыбные консервы, икра кабачковая болгарская и болгарские же маринованные помидоры, языки говяжьи на нескольких тарелках. Стояли и разные приправы — горчица, перец, хлеб и чисто сибирское изобретение: красный перец с чесноком и помидорами, пропущенными через мясорубку, — так называемый горлодер.
Оксиюк-младший успевал и есть и говорить, он увлеченно разглагольствовал о прогрессе, детях, преемственности и прочих животрепещущих материях. Есть ли в природе нечто, что обязывает человека быть нравственным или безнравственным? Почему, откуда люди взяли, что быть добрым хорошо, а злым плохо?
И дорастет ли человечество, успеет ли дорасти до швейцеровского благоговения перед жизнью...
— Развитие человечества идет, увы, зигзагообразно, со страшной раскачкой,— говорил он.— Страны, режимы заносит, волны террора захлестывают то один народ, то другой. Обратной связью, возвращающей системы в равновесие, является человеческая кровь. Да, да, кровь! И так продолжается целую вечность! А уже давно пора бы научиться хомо сапиенсу как-то по-другому успокаивать страсти. Коллективным разумом, стремлением ко всеобщему добру...
— Вы считаете, что человек предрасположен к добру? — перебил Николай.
— А ты как считаешь? К злу? — удивился Оксиюк-младший.
— «Природа знать не знает о былом, ей чужды наши призрачные годы», а также — доброта, справедливость, мораль. Природа знает лишь целесообразность и стремление к полной свободе. В этом смысл существования материи вообще и человечества в частности,— выпалил единым духом Николай. Аня пнула его под столом, и довольно больно.
— А ты, Коля, анархист, натуранархист,— уточнил Оксиюк-младший.— Значит, по-твоему, смысл существования человеческого рода в свободе, в жизни без морали, без добродетелей?
— Это в пределе. Когда сознательность достигнет предела.
— Странная философия... Вспомните сенсационную находку кроманьонца без руки. Причем руку он потерял в молодости и прожил после этого еще достаточно долго — об этом свидетельствует заизвестковавшийся конец локтевой кости. Следовательно, долгие годы о нем заботились соплеменники! Доброта в человеке заложена изначально, доброты больше, чем злобы. Никаких сомнений быть не может!
— Но почему же люди без конца воюют и вот уже готовы вообще уничтожить себя? — спросил Николай. Его раздражала манера тестя говорить все время как бы с трибуны, на публику, и хотя понимал, что не потянет сейчас в споре с ним, но изворачивался, искал любую зацепку, чтобы не остаться в долгу, показать, что и он не лыком шит.
— Хо! — воскликнул Оксиюк-младший и раскатисто рассмеялся. Круглое лицо его было красно, глаза сквозь пенсне совсем не были видны, седые волосы ежиком, как у дедули, торчали боевито, по-молодежному.— Я достаточно умен, чтобы понять, что недостаточно умен для ответа на твой вопрос.
Николай покраснел: тесть намерен загнать его в лузу и не стесняется в выражениях! Оксиюк-младший, казалось, совсем не был озабочен, как и на кого действуют его слова, он чувствовал себя в центре внимания, и этого ему было вполне достаточно.
— Впрочем, могу ответить словами Канта. Надеюсь, это подходящий ум для твоего вопроса. Попробую вспомнить дословно, если ошибусь, прошу простить и поправить. «Что касается системы, которая проклинала бы всех,— так, кажется, писал Кант в трактате «Конец всего сущего»,— то она невозможна, поскольку тогда остается непонятным, зачем вообще были созданы люди. Мысль об уничтожении всех указывала бы на явный просчет высшей мудрости: будучи недовольна своим творением, она не нашла никакого иного средства его улучшить, кроме как разрушить его». Вот так!
Кривовато усмехаясь, Николай почесал в затылке.
— Утверждение Канта неубедительно.
