— Ты что, мама, о тебе только и говорим! И отец, и Олег, и бабка. Ну чего ты плачешь? Успокойся! Тебе нельзя волноваться! Врачи говорили не волноваться?
— Да ну их, врачей! Ладно, сыночек, не буду. Так что-то… Плохо мне тут, домой хочу. Я ж без дела не привыкла, а тут лежи да сиди. Кое-как врачиху уломала, по коридору разрешила, а то вообще, как арестантка какая-то в одиночке.
— Ничего, потерпи еще недельку. Сердце — не шутки! А я сейчас Ане звонил. Обещала лекарства тебе достать, самые-самые дефицитные. Ну и приветы, конечно, передавала — тоже самые-самые! От Димочки — персональный!
— Ой, как я хочу его видеть! Прямо сердце щемит!
— Привезу. Вот испытания закончу, ты встанешь, соберемся все дома, и Димка приедет. Клянусь!
— Ты уже мне в который раз клянешься? В двадцатый? Али в двадцать пятый?
— Ну, мама, ну пойми, в чертовом колесе кручусь, сроки! Я уже устал объяснять, какая это тема.
— Ты устал объяснять, а я — ждать. Жизнь проходит, сыночек, а ты — сроки, тема…
— Но все-таки, мама, что врачи говорят?
— Да что говорят. Говорят жирного не есть, соленого, вообще тяжелую пищу отменить. Молочное да овощное есть. Постное. А я и раньше не очень-то на мясо налегала, все больше огурчик да хлеба кусок. Ну сальца иной раз в охотку кусанешь или когда уточку кто даст. Вот и все мои скоромности. Да не в пище дело, не в пище! Другие вон все жрут — и хоть бы хны, никакая хвороба не берет, а тут… Правильно Тося говорит Кардакова, сегодня опять забегала, в райпотребсоюзе была и заскочила. Дак че говорила-то: на нервной почве у меня, на нервной! Во как, сынок. А я и сама знаю. Стоит мне психануть, сразу посередке, вот тут, за грудиной, начинает жать, жать, аж в лопатку отдает. Пилюльку глотнешь — отпустит. Они ж, нервы-то, как раз все в сердце и сходятся. Недаром в народе говорят «сердце чует», «сердце сердцу весть подает». А мы друг дружку не жалеем, все по сердцу норовим, да побольней, побольней. Эх, дети, дети…
— А что «дети»? Чем плохи у тебя дети? Младший — ангел, только без крылышек. Старший — ученый с мировым именем, без пяти минут.
— Гречневая каша — сама себя хвалит. Вожжами бы тебя, еще б лучше был.
— Мамка! За что?!
— За Катю!
— За Катю?!
— Да, за Катю.
— А что я такого совершил?
— Голову задурил девке. Она ж еще ребенок, а ты семейный, у тебя жена, сын. Катя девочка хорошая, добрая, не какая-нибудь потаскушка. Зачем ты так, Коля?
— Ну, начинаются деревенские штучки. Стоило взять девушку на работу, и тут же вся деревня навела перископы. Кто это тебе наболтал? Кардакова?
— Люди говорят, Коля. И Георгий Сергеевич переживает, волнуется. Она у него одна… Свет в окошке. От него Полина-то ушла.
— Мне Олег говорил. Только не знаю, за кого вышла.
— За кого? А кобель подвернулся, она и хвост трубой. Командировочный. Строили тут, в райцентре, хлебозавод, он — монтажник. Где-то снюхались, тайком да обманом. С прошлого лета началось, а осенью — развод. И Катя, и Георгий Сергеевич ужасть как переживали. А теперь — ты. Побойся бога, Коля, не трожь девку, отступись. Прошу тебя, как мать прошу. Не пара вы, ей жизнь искалечишь и нас опозоришь. Ну чего молчишь? Скажи хоть чё-нибудь.
— Не знаю, мама, не знаю…
— Как то есть «не знаю»! Или ты то, уже спортил девку? А? Признавайся?
— Нет, нет, не волнуйся, все в порядке… Тут все сложнее…
— Какие сложности?! Какие еще могут быть сложности? Коля! У тебя семья! Ты городской, а Катя — птенчик деревенский, аленький цветочек. Ее Олег любит, дружат они с первого класса. А ты встреваешь. Совести у тебя нет, что ли?
— Есть у меня совесть, мама, есть.
— Ну а коли есть — отстань.
— Тут все как раз наоборот…
— Что-то загадками говоришь. Ничего не поняла.
— Понимаешь, мама, бывают такие ситуации, когда внешне вроде бы по совести, а на самом деле — обман. Так и тут — может быть.
— На что намекаешь? Говори ясней.
— Понимаешь, она Олега не любит, а любит меня. Вот в чем штука!
— Ну и?..
— Ну и… если отстану, для нее это будет удар, травма.
— Вона как… А для Ани и Димочки — не удар? Не травма?
— Ты что, мама! Я же не собираюсь разводиться. О чем ты говоришь?
— Ну и как же? Не пойму чтой-то… И Катя, и Аня? Или побалуешь и бросишь? А вдруг ребенок? Это ж дело такое…
— Не знаю, мама. Катя мне нравится, даже очень. Но загадывать на будущее не берусь, не машина. А вдруг она даст мне поворот от ворот?
— Ой, не знаю, что и сказать. Задал ты себе, сыночек, загадку-запутку, не разгадать, не распутать.
— Главное — не волнуйся. Краснеть за меня не придется. И вообще хочу поговорить с тобой… Чего ты все так близко к сердцу принимаешь? Ведь опять в больницу загремела только из-за этой истории с яйцами, только! Зачем ввязалась? Если уж отец на это пошел, то ты-то чего?
— Но как же не вмешиваться, сыночек? Это же позор! Ко мне же люди идут, перед людьми стыдно. Отец наш неплохой, но мягкий, прямо воск, помыкают им, как хотят. Считай, если б не я, давно бы пропустили скрозь пальцы, как тесто. Упрямства в нем маловато. Не стойкий.
— Попробуй-ка устоять против Ташкина. Бык с рогами!
