Неужели Зорька? Уж очень похожа, только немного отощавшая. Два года минуло, как отвёл её в колхозное стадо, надо проверить. Взял ломоть хлеба, полил на него из жбана квасу – так часто делал перед дойкой – и протянул корове. Та тут же подхватила ломоть губами и, печально глядя на своего хозяина, начала жевать.
– Зорька! – простонал Пётр Васильевич и со слезами на глазах обнял за шею свою когда-то кормилицу. – Узнала, милая, узнала!
Из-за кустов показался пастух с длинным кнутом на правом плече. Он неспеша, прихрамывая, подошёл ближе.
– Петро! Никак коровёнка признала тебя? Ну надо ж, животина, а добро помнит, не то, что люди!
Матвей Захарович и Пётр Васильевич были давно знакомы и жили на одной улице. Когда начали создавать в Большеречье коммуны, бедняк Матвей одним из первых вступил в коммуну имени Калинина, а когда она распалась, оказался в колхозе «Красный Пахарь».
– Смотрю, коровёнки у вас не очень-то справные, – в ответ Матвею заметил Пётр Васильевич.
– Откуда там. Сам знаешь, какое засушливое лето было в прошлом году. Сена заготовили мало. Соломой кормили почитай с марта месяца. Не все выжили, кого пустили на мясо. А ты, вижу, который год здесь в кустах траву тюкаешь, будто лучшего места нет. Лугов-то сколько некошеных остаётся под зиму, – заключил Матвей.
– Единоличникам не разрешают, косим на мелких полянах. На одну коровёнку стожок и здесь наскребу, – пояснил Пётр Васильевич.
Матвей Захарович сел поудобней, намереваясь продолжить беседу.
– Ты скажи мне, Петро, чего японцы опять зашебуршили на Востоке? Что там земли такие уж хорошие? Ты же воевал в Маньчжурии, знаешь. Япония маленькая страна, а поди ж, – задиристая!
– Земли там так себе, – пояснил Пётр Васильевич. – А воюет оттого, что острова, на которых они живут, небольшие – земли, видать, и не хватает.
– Так взяли б и отдали им эти земли. У нас её вон сколько, – не унимался Матвей Захарович. – Да и с финнами чего-то не заладили.
Чтобы прекратить этот разговор, Пётр Васильевич спросил Матвея Захаровича:
– Скажи лучше, Матвей, как вы живёте в колхозе?
– Да куда там, живём! И всё бы ничего. Даже технику дали. Правда, вся иностранная. Больше стоит, чем работает. Запасных частей-то нет, ремонтировать нечем. Вот и мудрят мужики над ней. Начальство районное командует, где надо и не надо. Везде свой нос суют. По осени все закрома подчистую выгребают. Оставляют самую малость, на трудодни колхозникам. А весной к ним с протянутой рукой идти надо, поля-то засевать нечем. Одна срамота и только. Начальников районных меняют часто. Говорят, враги народа. Какие они враги? Мужики такие же, как мы. Всё как-то не так получается! Не по-людски! Ну ладно, заболтался я, идти надо. А то коровы к водопою направились одни. Не дай Бог, неладное случится – засудят, а то и расстреляют. – Махнул с горечью рукой и, припадая на одну ногу, направился к стаду.
Пётр Васильевич долго смотрел ему вслед, даже подумал:
– Наверно, зря откровенно разговаривал с Матвеем Захаровичём. Время сейчас непонятное – настучать может. Да что же это такое, друг друга бояться стали!? Матвей не такой, давно его знаю – порядочный.
На том, было, успокоился, но встреча с бурёнкой задела глубоко и вновь вернула в неспокойные времена начала образования коммун, товариществ, коллективизации. А ведь совсем недавно впервые ощутил внутреннюю свободу, которая так нужна человеку для реализации своих способностей! Было своё хозяйство. И так всё быстро исчезло.
С надеждой на лучшую жизнь в коммуны подались бедняки, у которых ничего не было, работать самостоятельно они не умели. Коммуны начинали не на пустом месте. Власть дала землю, сельхозтехнику и даже скот, изъятый у зажиточных крестьян. Не имея опыта управления и коллективного труда, коммунары больше митинговали, чем работали. Засуха в те годы, неурожаи, уравниловка, постоянное вмешательство чиновников в их дела разоряли коммуны. Коммунары начали разбегаться. У большинства селян появилось недоверие к ним. Не прижились и товарищества.
Пётр не забыл тот пожар в коммуне, когда сгорели лошадь и корова, что он отвёл им по распоряжению власти. Потом урезали у него земельный участок, на котором выращивал овёс для своих лошадей, и сенокосный надел на лугу, где всегда косил траву для коров.
А когда началась борьба с кулачеством с выселением и коллективизация, – вовсе отобрали всё. Как содержать скотину, чем кормить? Стал вопрос: либо пустить под нож, так многие и сделали, либо отвести в колхоз. Хорошо, Владимир общался с комсомолом. Вовремя узнал, что из города приехала комиссия по раскулачиванию, составляют списки. Не миновать бы выселки. Хозяйство было не малое, но работников никогда не держали. Работал только с сыновьями, а кто разбираться будет, если есть разнарядка.
Размышлял по всякому. Решение принимал мучительно, и семья просила смириться. Владимир вступил в колхоз, и хозяйство всё отдал туда же. Тем и помиловали, будто виноват, что работал день и ночь. Себе оставил только коровёнку да кур.
