Экзистенциальный опыт «шестидесятников» состоит в открытии, что они являются отпрысками «плохих родителей», что прошлое обмануло их, бросив на произвол судьбы. Практические реакции на этот опыт различны, но все они основываются на радикальном обрыве генеалогической цепи, в которую попадаешь по своему рождению. О таком обрыве свидетельствуют особенно произведения западногерманских авторов, избравших тот жанр, который пережил свой взлет в шестидесятых и семидесятых годах: «отцовская литература» (
Тем самым поиски идентичности, предпринимавшиеся автором, обретали историческую глубину и сложность. Это отражается на самом письме, которое в семейном романе больше определяется расследованием, использованием материалов семейного архива и иных документов. Такое смешение голосов и разных текстовых форматов является новой литературной характеристикой, делающей семейный роман гибридным жанром, размывающим границы между вымыслом и документалистикой. Если в «отцовской литературе» определяющее значение для фигуры рассказчика от первого лица имело стремление противопоставить себя поколению родителей, то в семейном романе она предстает скорее как ищущая, страдающая, старающаяся понять и усвоить уроки прошлого. Решающим фактором такого повествования является осознание того, что важная часть идентичности связана с историей собственной семьи, пусть даже не пережитой лично. Подобная установка, ориентированная на ретроспективный анамнез, анализ и желание понять, не тождественна прощению, ибо представляет собой иной модус сменяемости поколений. Но основой когнитивных стратегий и эмоционального самочувствия остается признание взаимосвязи между индивидуумом, семейной и национальной историей, что является структурной характеристикой семейного романа. С этим сдвигом от «отцовской литературы» к семейному роману изменяется и концепция поколений. В «отцовской литературе» мы имеем дело с биполярностью поколений. Литературные тексты сфокусированы исключительно на морально значимом, взрывоопасном разломе между поколениями, между отцом и сыном или дочерью. Это предполагало наличие дуальной модели поколений, где старшее поколение переживало фундаментальный антропологический конфликт с младшим поколением. В «отцовской литературе» речь неизменно шла об этой линии разлома, являвшейся тем местом, где всякий раз разыгрывалась характерная драма послевоенной немецкой истории с такими темами, как виновность и обвинение, конформистская причастность к преступлениям и сопротивление.
В семейном романе, напротив, повествуемое время оказывается ретроспективой, охватывающей три (или более) поколения. При этом поколения действуют в роли акторов как семейной, так и национальной истории, а значит, и в качестве носителей коллективного опыта и ценностных установок, менталитетов и предрассудков. После «отцовской литературы», которая перформативно осуществляла разрыв между поколениями, семейный роман зиждется на проблеме преемственности с ее долгосрочными взаимосвязями, скрещениями и влияниями, которые порой действуют за спинами членов семьи.
Здесь мы вновь возвращаемся к образу цепи. Авторы семейных романов сознают, что разрыв цепи, который столь решительно и настойчиво был объявлен Слотердайком в 1988 году, ничего не решает. Они вынесли из прошлого иной урок, который уже задолго до этого американский философ Ральф Уолдо Эмерсон охарактеризовал следующими словами: «Раньше мы исходили из того, что все решает исключительно позитивная сила. Теперь мы понимаем, что порой от „негативной силы“ зависит половина дела»[444].
