Три признака характеризуют этот новейший взгляд на долгую немецкую историю. Во-первых, она уделяет основное внимание немцам, а не гетерогенным формам их государственности. Во-вторых, эта долгая история нации представлена открытой, способной включить в себя «иностранцев и иммигрантов, признающих основной закон и немецкие ценности». И, в-третьих, авторы серии исходят из того, что двенадцатилетний период с 1933 по 1945 год не забыт, но он «уже не играет ключевой роли для сегодняшних решений и того, что произойдет завтра. <…> Тому, кто хочет глубже понять национальную идентичность и исторические корни, больше не служит препятствием глыба национал-социализма. После шестидесятилетней проработки всех злодеяний, которая происходила в кинофильмах, на исторических выставках, в биографических воспоминаниях, теперь во все большей мере используется свобода передвижения при экспедициях в прошлое» (47).
Не вполне ясно, имеем ли мы здесь дело с описанием уже наличной ситуации или же с пожеланиями на будущее. Эмоциональное упоминание «всех злодеяний» звучит как заклинание, что свидетельствует об определенной избитости данной темы, о стремлении закрыть ее, избавиться от взрывоопасного потенциала той эпохи. Но удастся ли действительно закрыть эту тему, сможет показать лишь будущее. Возникает еще один вопрос: сумеет ли еженедельник «Шпигель» своей пятичастной серией (и последующими специальными выпусками «Германский рейх 962–1806» и «Истинная слава Пруссии») выполнить то, чего так настоятельно требовал Борер?
Этот вопрос возвращает нас к различию между старым и новым историзмом. Представление Борера о связи между нацией и историей базируется на старом историзме, поэтому его вряд ли удовлетворит серия, опубликованная еженедельником «Шпигель». Аргументация Борера могла бы выглядеть примерно так: история, презентируемая средствами массовой информации, еще не становится индикатором того, что она является фактором общественной жизни, общим достоянием нации, короче говоря: историей в памяти.
Действительно, существуют значительные различия между историзмом XIX и XXI веков. Одно из них заключается в изменении средств массовой коммуникации. XIX век был эпохой не только больших исторических нарративов и бестселлеров, но и исторической живописи в виде крупноформатных полотен или фресок в залах официальных учреждений, на стенах публичных зданий. Национальная история присутствовала повсеместно – на выставках, в музеях, в театральных постановках, в романах, а также в архитектурных сооружениях, фасады которых соответствовали стилям разных эпох. Образовательно-просветительская функция истории – достаточно вспомнить юного Грасса – опиралась на эмоциональное воздействие зрительных образов, вещей и текстов. Великие исторические персонажи были окружены мифическим ореолом, что с воодушевлением воспринималось широкой публикой любых возрастных категорий, запоминалось и усваивалось в идентичностном плане.
То, что предлагается нынешним рынком истории, существует в рамках современной «культуры внимания», для которой характерны короткий цикл конъюнктуры, импульсивность и сильные эффекты. Непросто проверить, что из истории при таких обстоятельствах проникает в память и тем более сохраняется ею. Презентационные стратегии ориентируются на возбуждение спроса, причем исторические темы преподносятся в облегченных аффективных формах воспроизводимого воображаемого (
