– Нет, милая, – отвечает Жакоб. – Нас разлучила война. Мир сошел с ума, и твой дедушка виноват в случившемся не больше, чем я или Роза. Мы все принимали решения. И каждому из нас пришлось страдать.
– Это ужасно, простите. – Я чувствую, что должна просить у Жакоба прощения за своего деда и совершенную им чудовищную несправедливость. Но он лишь покачивает головой.
– Тебе не за что извиняться. Твоя бабушка перед самой своей кончиной просила простить ее. Ей казалось, что она предала меня, выйдя за Теда. А я сказал, что мне не за что ее прощать, она все сделала правильно. Все. Она считала, что так будет лучше для дочери, и потому так поступила. Самое главное – что Розе удалось выжить. И сохранить Жозефину. И тебя, и Анни. Как бы то ни было, Роза спасла Жозефину, зачатое нами дитя, главное свидетельство нашей любви. Она дала ей ту жизнь, о которой мы всегда мечтали, – свободную жизнь.
– Но сами вы провели всю жизнь, ожидая Розу. Он улыбается.
– И я ее дождался. Я счастлив. – Он наклоняется, чтобы взять меня за руку, и долго смотрит мне в глаза. – Ты – наше наследие. Ты и Анни. Теперь, когда ты знаешь нашу историю, ты должна стать достойной ее и оправдывать свое происхождение.
– Но как?
– Слушай свое сердце, – говорит Жакоб. – Жизнь – сложная штука. Обстоятельства рвут нас на части. От наших решений часто зависит судьба. Но сердце – это компас, который всегда укажет правильный путь. Твоя бабушка, она это понимала.
Я опускаю голову.
– Ну а мне-то как понять, что я должна делать? – Не знаю, как объяснить ему, что до сих пор, следуя зову сердца, я только вечно попадала в беду, и никак иначе.
– Ты поймешь, – уверяет Жакоб. – Просто слушай. Ответы – в тебе самой.
На другое утро, собравшись на работу еще затемно, я выхожу в гостиную и вижу Жакоба на том же месте у окна, где я оставила его накануне вечером. Мне становится интересно, неужели и он смотрит на звезды точно так же, как всегда смотрела Мами?
– Ау, Жакоб, – здороваюсь я, хватая с кухонного стола связку ключей. – Я пошла. Если появится желание, приходите в кондитерскую попозже. Я испеку для вас пирог «Звезда».
Не дождавшись ответа, я подхожу к его креслу – и опускаюсь рядом с ним на колени.
– Жакоб?
У него закрыты глаза, а на губах играет чуть заметная спокойная улыбка, будто он видит хороший сон и не хочет просыпаться. Мне любопытно, о чем он задумался – не о бабушке ли?
– Жакоб? – снова окликаю я.
Я дотрагиваюсь до его руки и только тут понимаю.
– Жакоб, – жалобно зову я, а по щекам уже льются слезы. Рука совершенно ледяная, окоченела уже и щека, по которой я его глажу. Он ушел. И почему-то это совсем не кажется мне неожиданностью. Он потратил всю жизнь на то, чтобы найти Мами. Теперь в его распоряжении вечность, чтобы наверстать упущенные годы.
Я не тревожу его. Не бужу ни Анни, ни Алена. Я остаюсь дома и просто сижу рядом с ним, с человеком, чье мужество подарило мне жизнь, давным-давно, еще за много лет до моего рождения. Я плачу. Оплакиваю все утраченное и все обретенное. Оплакиваю бабушку и маму, которая так никогда и не узнала историю своего рождения. У меня текут слезы жалости к Анни, которой приходится пережить столько потерь – не должно бы такое сваливаться на ребенка. Плачу я и о себе, потому что не вижу выхода. Я не имею понятия, где искать их, те самые ответы, живущие, как уверял Жакоб, в моем сердце.
Обсудив и тщательно обдумав все, мы с Аленом решаем похоронить Жакоба рядом с Мами. В конце концов, у него не было другой семьи, и мы даже не можем себе представить, чтобы он мечтал о другом месте для погребения, кроме могилы любимой. «Я нашел ее, – сказал он мне накануне. – Я счастлив».
Из Пемброка на похороны приезжает Элида Уайт со своей бабушкой, и мы все вместе – мусульмане, христиане и евреи, – стоя у могилы, слушаем прощальные слова ребе. Я смотрю на восток – в ту сторону обратят надгробие Жакоба. Надгробие Мами тоже будет обращено на восток. Через несколько часов в небе появятся яркие дырочки от первых вечерних звезд, так было всегда, так будет всегда. А ведь пока звезды светят на небе, приходит мне в голову, обещание Жакоба любить Мами останется в силе. Звезды, на которые она смотрела много лет подряд, станут теперь сами смотреть на нее, склоняясь над ее могилой. И над могилой человека, любви всей ее жизни, что наконец к ней вернулся.
Зимы на Кейп-Коде и всегда-то затяжные и унылые, а в этом году вообще кажется, будто само время замерзло и стоит на месте. Я жду, что вот-вот лишусь кондитерской. Покупатели не объявляются, да и кому захочется тащиться в нашу глушь среди зимы? Но банк все равно твердо намерен оттяпать у меня кондитерскую. Мэтт ничего не предпринимает, чтобы как-то этому помешать, а я его ни о чем и не прошу. Каждое утро – когда мой выдох повисает в воздухе, напоминая клубы замороженного дыма, – я бегу на работу, ожидая, не сегодня ли наследство Мами, наша кондитерская, прекратит свое существование. А пока этого не случилось, продолжаю печь сладости, просто потому, что ничего другого делать не умею.
