– Анни, ты ведь еще только на третьей странице, – напоминает Ален. – Нам предстоит проверить еще множество Жакобов Леви, но уже завтра. А потом примемся за Дж. Леви из твоего второго списка.
– Да ясно, – вздыхает Анни и соскакивает с прилавка, оставив список рядом с телефоном.
– Анни, не переживай, – я изо всех сил изображаю оптимизм. – Может, ты его все-таки найдешь.
По испепеляющему взору, которым удостаивает меня Анни, становится ясно: мой ребенок начал терять надежду.
– Неважно, – бросает она. – Поехали к Мами.
Мы с Аленом, озабоченно переглянувшись, выходим следом за ней.
В последующие несколько дней у нас все без перемен. Мами не приходит в себя. Гэвин каждое утро забегает выпить кофе с пирожным и справиться о состоянии бабушки. Ален по утрам хвостом ходит за Анни, днем помогает мне, а во второй половине дня снова не отходит от своей правнучки, та же продолжает обзванивать людей по списку – безуспешно. Потом мы закрываемся и полчаса едем до Хайанниса, чтобы провести полтора часа у постели Мами. Во всем этом есть только один положительный момент: к счастью, туристский сезон позади, поэтому движение на трассе относительно спокойное Мы без пробок мчимся по трассе номер 6 сначала до больницы на юго-запад от Кейпа, а потом обратно. В больничной палате Ален держит Мами за руку и что-то нашептывает ей по-французски, а мы с Анни сидим на стульях у кровати, одна против другой. Ален поглаживает Мами по волосам и разговаривает с ней тихо-тихо. Я никак не могу заставить себя подключиться к их общению – мешает странное чувство полной опустошенности. Уходит единственный человек, на которого я могла положиться в этом мире, – а я ничего не могу поделать.
В воскресенье я закрываю кондитерскую рано, в полдень, и Ален просит отвезти его в больницу.
– Хочешь тоже поехать? – спрашиваю я Анни. Она пожимает плечами.
– Может, попозже. Но я хотела обзвонить еще нескольких Леви по списку. Можно, я побуду дома, пока ты отвезешь дядю Алена?
Я колеблюсь. Потом решаюсь.
– Хорошо. Только никому не открывай дверь.
– Господи, да ладно тебе, мам. Я уже не маленькая, – бросает Анни, хватая телефонную трубку.
В машине по пути в Хайаннис Ален рассказывает мне о ресторанчике, который они с Мами любили в довоенном Париже. Он тогда был совсем маленьким, а Мами не исполнилось и тринадцати. Хозяин ресторанчика всегда подходил к столику, когда обед или ужин заканчивался, и угощал детей особыми блинчиками с шоколадом, жженым сахаром и бананами. Мами и Ален хихикали и тыкали в него пальцем, глядя, как он поджигает блинчики у них на виду, а он еще непременно делал вид, что не может их погасить.
– Чудесные были деньки, – мечтательно вспоминает Ален. – Тогда твое вероисповедание еще никого не волновало. Все изменилось позже.
Помолчав немного, он продолжает:
– В ту ночь, когда всю нашу семью забрали, я добежал до того ресторанчика. И хозяин, он стоял на улице, смотрел на то, как люди шли по улице навстречу своей смерти. И знаешь что? Он улыбался. Я до сих пор вижу иногда эту улыбку в своих кошмарах.
Ален отворачивается к окну и больше не заговаривает до конца поездки.
В больнице я сижу рядом и наблюдаю, как Ален, пристроившись на краю койки Мами, что-то шепчет ей.
– Думаете, она вас слышит? – интересуюсь я, когда мы собираемся уходить.
Он улыбается.
– Сам не знаю. Но когда что-то делаешь, чувствуешь себя лучше, чем когда не делаешь ничего. Я напоминаю ей разные истории из жизни нашей семьи, которые сам не вспоминал уже лет семьдесят. Если что-то и может ее вернуть, так именно это, я уверен. Хочу, чтобы она знала, что прошлое не утрачено и не забыто, пусть даже она, приехав сюда, и постаралась стереть его из памяти.
Вернувшись домой через час (предварительно я по просьбе Алена подбросила его до библиотеки), застаю Анни сидящей, скрестив ноги, на полу посреди гостиной. Телефонная трубка прижата к уху, дочка повторяет: «М-м-м… Угу… Угу… прекрасно». На миг у меня загораются глаза – неужели девочка отыскала-таки Жакоба Леви? В конце концов, реплики явно не из привычного сценария «Извините, я, видимо, ошиблась номером». Но в этот момент Анни поворачивается, и я вижу ее глаза.
– Да, ладно, – отвечает она кому-то. – Неважно. Потом нажимает отбой и в сердцах швыряет трубку на пол.
– Малыш? – осторожно окликаю я. Остановившись в дверях между кухней и гостиной, с тревогой вглядываюсь в ее лицо. – Кто это был, один из Леви?
– Нет, – рассеянно отвечает она.
– Кто-то из твоих подружек?
–
– А, понятно. Ты мне ничего не хочешь рассказать? Анни долго молчит, внимательно изучая узор на ковре.
Тут до меня доходит, что я лет сто его не пылесосила. М-да, домашнее хозяйство – не самая сильная моя сторона. Но вот она поднимает глаза, и на лице у нее такая злость, что я неожиданно для себя отступаю на шаг назад.
– Зачем только ты нас во все это втравила? – выкрикивает Анни. Она вскакивает на ноги, прижимает кулаки к тощим, длинным ляжкам, которым пока еще далеко до женственной округлости.
