– Они долго не могли наговориться, Роза и Жакоб, а уже начинало темнеть, – говорит Ален. – Я не очень вслушивался в их разговор, он казался мне скучным. В девять лет мне хотелось болтать про комиксы и разных чудовищ, а они все обсуждали политику, свободу, религию и Америку. Наконец я снова стал дергать Розу за руку и хныкать: «Нам пора! Уже совсем темно, мама и папа будут сердиться!»
Роза вздрогнула, как будто очнулась от сна, – вспоминает Ален. – Она сказала Жакобу, что нам пора. Мы заторопились и почти бегом направились к западному выходу из парка, но тут Жакоб нас окликнул. «А у меня завтра день рождения! Мне исполнится шестнадцать!» А Роза обернулась и спросила: «В день Рождества?» Он подтвердил, и она задумалась. А потом предложила: «Тогда давай завтра встретимся здесь, у статуи. Будем праздновать». А после этого мы совсем уже заспешили, на улице быстро темнело, и мы могли угодить в беду, если бы вовремя не попали домой.
Назавтра Роза пошла в парк одна, без меня, а когда вернулась, в глазах у нее сияли звезды, – заканчивает рассказ Ален. – С того самого дня они стали неразлучны. Это была любовь с первого взгляда.
Я слушаю, откинувшись на спинку стула.
– Это прекрасная история.
– Все, что касается Розы и Жакоба, удивительно и прекрасно, – замечает Ален, – от начала до самого конца. Но, возможно, их история еще не окончена?
Я отвожу глаза в сторону.
– Если он еще жив.
– Если он еще жив, – эхом откликается Ален. Я, вздохнув, прикрываю глаза.
– Значит, Рождество. Он родился в день Рождества. Видимо, тысяча девятьсот двадцать четвертого, если в 1940-м ему исполнялось шестнадцать?
– Верно, – подтверждает Ален.
– Рождество 1924 года, – шепчу я. – До Гитлера. До войны. До того, как столько народу погибло ни за что ни про что.
– Кто же знал, – тихо произносит Ален, – что нас ждет впереди?
Вечером, отправив Анни к отцу, мы с Аленом чаевничаем на кухне, а когда он отправляется спать, я долго еще сижу за столом и смотрю, как секундная стрелка кухонных часов пробегает круг за кругом. Я размышляю о времени, которое бежит, бежит, и никому не под силу его остановить. От этих мыслей мне не по себе, я кажусь себе маленькой и беспомощной. Я думаю о бесконечных секундах, прошедших с той поры, когда моя бабушка потеряла Жакоба.
Уже почти в одиннадцать я вдруг решаю позвонить Гэвину, хотя и понимаю, что звонить в такой поздний час неприлично. Просто меня вдруг охватывает своего рода паника при мысли, что если я не сообщу ему дату рождения Жакоба – вот прямо сейчас, – то потом может быть слишком поздно. Идиотская мысль, я понимаю. Прошло семьдесят лет, и за это время ничего не случилось. Но я день за днем наблюдаю в больнице, как Мами выскальзывает из жизни, и именно это заставляет меня с обостренным вниманием следить за секундной стрелкой. Гэвин отвечает на третьем гудке.
– Я тебя не разбудила? – запоздало тревожусь я.
– Нет. Я только что фильм досмотрел, – сообщает Гэвин.
Я вдруг чувствую себя полной дурой.
– Ой. Прости, если ты не один, я могу перезвонить в другое время…
Он смеется.
– Я один, валяюсь на диване. Вся моя компания – пульт от телевизора.
Неожиданно для себя самой чувствую облегчение. Я прочищаю горло, но он заговаривает первым:
– Хоуп. Что-то случилось?
– Да нет, все в порядке. – Помолчав, я выпаливаю: – Я узнала дату рождения Жакоба Леви.
– Здорово! – восклицает Гэвин. – Как же тебе удалось? Я пересказываю краткую версию истории, услышанной от Алена.
– Классная история, – откликается Гэвин, когда я умолкаю. – Похоже, что они действительно много друг для друга значили.
– Ага, – соглашаюсь я.
Повисает пауза, и я кошусь на настенные часы.
– Хоуп, что-то не так? – спрашивает Гэвин.
– Нет, все нормально.
– Я, конечно, могу начать угадывать, – говорит он. – Но лучше будет, если ты сама скажешь.
Я улыбаюсь в трубку. Он убежден, что хорошо меня знает. Удивительно, но он прав.
– Ты веришь в такое? – спрашиваю я его.
– Верю? Во что?
– Сам знаешь, – бормочу я. – В любовь с первого взгляда. Или, как говорится, в родство душ. Ну, как ни назови, но мы все это имеем в виду, говоря о бабушке и Жакобе Леви.
Гэвин молчит, и в тишине я снова чувствую себя кретинкой. К чему было задавать ему дурацкий вопрос? Теперь он решит, будто я с ним заигрываю. Я уже собираюсь извиниться, но он меня опережает:
– Да.
– Что «да»?
– Да, я верю в такую любовь. А ты нет?
Я жмурю глаза. Сердце неожиданно начинает ныть, потому что я… Я не верю.
– Нет, – говорю я, – нет, думаю, что не верю.
– Мгм, – хмыкает Гэвин.
– А у тебя когда-нибудь было что-то похожее? Он молчит. Потом произносит: «Да».
Я готова уже осведомиться с кем, но тут же понимаю, что знать мне этого вовсе не хочется. Ощутив явственный укол ревности, стараюсь поскорее его заглушить.
– Ну, значит, тебе повезло, – резюмирую я.
– Ага, – тихо соглашается Гэвин. – А почему ты в это не веришь?
Никогда раньше я не задавалась подобным вопросом. Надо подумать.
