С синодскими попами и чиновниками он дружил и сообщал им обо всем, что делалось в Академии наук, не упуская случая очернить Ломоносова. С Сумароковым было труднее — генеральс-адъютанта графа Разумовского в служебных упущениях обвинять не приходилось, как поступал он с Ломоносовым. А вот в стихах Сумароков мог и подставить себя под удар.
Например, не клонится ли к осуждению дворянства стишок-эпитафия:
Бессмертны бог и ангелы его, а все людское — преходяще. Тут вдобавок и еретичеством попахивает. А сонет и вовсе непристойный:
О чем здесь Сумароков трактует? Не сразу поймешь, а как разберешься — персты в крестное знамение сами сложатся. Вытравление плода — тяжкий грех, и не соболезновать, а проклинать надлежит злодейку. Зачала беззаконно — роди, не обманывай будущего мужа, и да сопутствует тебе осуждение твоего порока до конца дней… Свой богопротивный нрав сочинитель показал ясно, но не будет ли от него выдано что-либо прямо с религией несходное?
В сентябрьской книжке «Ежемесячных сочинений» Тредиаковский наконец увидел то, что искал так старательно: Сумароков напечатал в журнале переложение Сто шестого псалма, и в стихах его говорилось о множестве миров, о бесконечности вселенной. Это была неприкрытая ересь. И немец Миллер пустил ее в свет.
Вот как толковал псалом Сумароков! Тредиаковский жирно подчеркнул неприличные строки в книжке журнала и сел писать прошение в Святейший Синод.
Он жаловался на полковника Сумарокова: достоверно известно, что вселенная не может быть бесконечна, что множество миров есть только мечтание философское и церковным книгам оно противоречит.
Тредиаковский был впущен перед собрание Синода и прочитал вслух свой донос. Синод постановил: «По оному впредь иметь рассуждение».
Проволочка была досадна. Тредиаковский подождал два дня и вновь взял перо. Теперь он обратился персонально к члену Синода архимандриту Афанасию, которого знал как человека строгой набожности, и просил его разъяснить остальным сочленам, что столь важным сообщением нельзя пренебрегать.
«Ода с осьмыя строфы по первую надесять, — писал Тредиаковский, — говорит от себя, а не из псаломника, о бесконечности вселенныя и о действительном множестве миров, а не о возможном по всемогуществу божию… Сочинена по разуму новейших философов, а не по разуму псаломника и содержит ложное разумение о беспредельности вселенныя…»
Отец Афанасий бумагу взял, но обещаниями себя не связывал: он знал, что Синод не захочет ссориться с Разумовским из-за стихов Сумарокова. Дружбой графа церковь очень дорожила.
И верно, Синод жалобу Тредиаковского оставил без последствий. А Сумароков, зная о ней, стал писать осторожнее и не умедлил сочинить похвальную оду императрице, как подобает лирику.
Кто в кони пошел, тот и воду вози.
Сумароков жил мечтой о театре.
Ярославские комедианты и придворные певчие уже два года учились в Шляхетном корпусе, и наступало время закончить их подготовку. Русская труппа, надеялся Сумароков, скоро заставит потесниться французов и итальянцев.
Он совсем забросил лейб-компанию, пропадал в корпусе, занимаясь с актерами, и наезжал к Шувалову, чтобы поторопить указ о театре.
