В этой суматохе они совершенно забыли о собаке. Все события как будто тонули в тумане. Бургомистр попытался вспомнить, что происходило возле «Золотой Розы», и эта картина, в мельчайших деталях, вдруг встала у него перед глазами.
…В два часа ночи Грайль стоял в двух метрах от входа в ресторан и пытался уговорить людей разойтись. Он слышал шум в аркаде «Золотой Розы», но видел перед собой только насмешливо-презрительное лицо Франка. В тот момент собственные чувства заслонили все. Унижение. Какой-то юнец, уличный диктатор смеет ему… А потом кто-то закричал: «Помогите! Врача!» Он сразу побежал на крик, и перед ним были какие-то люди. Человек пять. Они загораживали тело. Некоторые были в цивильном, но он видел там и серые шинели. Вот они расступаются, он видит лежащего в центре художника, наклоняется над ним и краем глаза замечает, как кто-то пятится к дверям, исчезает за чужими спинами… Кто это был?
А собака? Ну да, черный ретривер. Он все время сидел рядом. Как безмолвный страж. Он был рядом с телом хозяина даже в здании комендатуры, куда перенесли Августа. Двери ратуши не закрыли, и множество людей за те четыре часа, пока он там лежал, заходили на него посмотреть. Эрлер сердился, называл это неуважением к покойному. Он еще тогда возразил своему заместителю. Грайль вспомнил эту минуту, вспомнил во всех деталях.
– Зеваки! – ворчал Эрлер. – Человек повержен, беспомощен, а они из праздного любопытства…
– Вы не правы, Эдуард, – тихо прервал его бургомистр. – Они именно теперь ужаснутся и, поверьте, запомнят этот миг навсегда.
Эксперты должны были приступить к делу, но никакими силами нельзя было выманить собаку, она так и сидела возле тела хозяина. Потом удалось ее увести, но ретривер вырвался и куда-то пропал. Может, пошел на поиски убийцы? И что там с этим вскрытием?
Грайль решил зайти в институт судебной экспертизы, где профессор Ипсен еще недавно производил вскрытие убитого художника. Почему-то листовка его насторожила.
Тридцативосьмилетний эксперт-криминалист Карл Ипсен, председатель пангерманской лиги, президент Альпийского клуба и один из лидеров национального движения Тироля, получил докторскую степень в 1891 году. Его учителем и наставником был крупный ученый Эдуард Гофман[335], создатель школы судебной криминалистики. С октября 1894 года Ипсен руководил институтом судебной медицины Инсбрука, одним из лучших в Европе. Через два года сорокалетний доктор станет ректором университета, членом Верховного совета по здравоохранению и членом Имперского совета Германской академии.
– Профессор, я могу ознакомиться с судебно-медицинским заключением?
– Ознакомиться, конечно, можете, господин бургомистр, – ответил Ипсен каким-то странным тоном, которого Грайль поначалу даже не понял. – Только это не так уж много и дает.
– То есть как?
– Вот так, – хмуро сказал профессор. – Я сомневаюсь в некоторых моментах.
– Вы не могли бы выражаться яснее? – спросил Грайль, ощущая неприятный холод внутри.
– Хорошо, спрошу напрямую: вам когда-нибудь приходилось видеть жертву штыкового удара?
– Боже упаси, – бургомистр содрогнулся.
– А мне приходилось, – сказал Ипсен мрачно. – Раньше приходилось. Скажу просто: это мог быть не штык. То есть я не могу этого утверждать с полной определенностью. Штыковое проникающее отверстие обычно имеет другой характер. То, что я видел, может быть отверстием от ножа[336].
– Что вы говорите? – шепотом произнес бургомистр. – Вы понимаете, что это значит?
– Конечно, – ответил врач. – Убийцей могло быть и цивильное лицо. То есть я вынужден это допустить как эксперт. Потому и сомневаюсь. Профессор Горфман любил говорить: «Хоть один процент сомнения – сомневайтесь». И еще он говорил: «Любые великие теории и познания могут разбиться об один из тех маленьких прецедентов, которые преподносит практика».
Грайль поморщился, как будто у него внезапно заболел зуб.
– При всем уважении к профессору Гофману, что мне делать с этой новостью?
– А ничего. Главное-то нам известно. Пеццеи убит, и убит он в результате уличных беспорядков, инспирированных «велшами», – Ипсен не смотрел на Грайля, думая о чем-то своем. – И вот еще… Я много повидал как врач. И жертв штыковых атак, и всяких убитых. Все это сейчас не так уж важно… Потому что это происходит на войне. На войне! Понимаете? Мне тридцать восемь лет. А когда тридцативосьмилетний человек делает вскрытие человека, которому еще не исполнилось тридцати… В общем, не знаю, поймете ли вы меня. Я и сам себя не понимаю. Только вся эта история не выходит у меня из головы.
Грайль начал уставать от монологов. За последние сутки ему не первый раз приходилось слышать нечто подобное. Достаточно одного вице-мэра.
– Я понимаю, доктор. Поверьте, мы все это чувствуем. Вы знаете мою позицию. Я сопротивлялся военному вмешательству, как мог. Это было неправильное… И вообще, не мое решение, и тот, кто его принял, ответит…
