Здесь всё правда — в том смысле, что персонажи имели прототипов и события имели место быть. Здесь всё вымысел. Любой перевод формулы время+пространство на язык слов — вымысел. Потому что река времени изменилась. Мы изменились. Мы прошли долгий путь к самим себе, чтобы перестать существовать. Мы растворились, чтобы стать частью пространства вымысла. Нас нет. Осталась написанная история.
Я. Старый друг. Нувель. Натали. Алексис. Дени. Лапушка. Бывший. Вера. Шрек. Катрина. Тати. Вацлав. И другие.
Вода в самом деле оказалась грязная и прохладная. Шла волна, и поддувало. Прибой на мелководье был неожиданно сильный, и пока я корячилась, пытаясь боком войти дальше, волна дала мне под зад и едва не опрокинула. Бурые водоросли, песок, морская мезга. Противно, но мы не отступим. Окунулась, попыталась поплавать, ах, черт, везде мелко, и уже песок набился в купальник. Сейчас все волосы будут в морском дерьме. Я когда плаваю, стараюсь голову не мочить, но сейчас не получится.
Выбралась, побежала к душу. Хоть работает, не Ницца и не Барселона, где тебе ни раздевалки, и половина душей сломаны. Какой-то школьник уставился на мои сиськи. Бляха, полпляжа топлесс со своими блинами. А вся шпана так и пялится на мой лифчик. И переодеться негде.
Десять дней я еду по испанскому побережью, валяюсь на сером песке, горюшко выплакиваю. Хожу по всяким горным тропам здоровья. Посещаю пещеры и развалины крепостей. Дышу апельсиновыми садами. Ем вкусное мясо, бри, гуакамоле, корнишоны, запиваю вином. Как прилетела, была бледная немочь на грани депрессии, а уже все подтянулось. Фиг с ним, ненаглядным. Я больше не думаю о нем.
Спрашиваешь, почему я связалась с писателем? Ни кола, ни двора, скандалист и неврастеник. Потому что книга тот же секс. Книга плохому не научит.
Классик литературы вечно живет по той причине, что еще долго после смерти продолжает трахать мозги читателю. А вообще литература — это не описание утренней эрекции. Писать надо с ясным умом. С эрекцией ходить невозможно, не то что думать. Я ему и нужна на 90 % для утреннего просветления.
Литература, буся, это садистская профессия. Не мужская и не женская. Наиболее бесполым наблюдателем автор становится, когда рассказывает эротическую историю. А наибольшая интимность бывает, когда история адресована лично. Но на такую я бы сама наложила запрет: много стыда в том, чтобы посторонним запросто выболтать чужие тайны. Пусть хоть десятки тысяч этих посторонних читателей, а стыдно от того, что прочтет адресат. Интимные письма надо надежно прятать. Надежнее всего от тех, кому они предназначены.
Он не прятал. Он знал, что я кончаю от одних этих писем, и держал меня крепче всего словами. Как на цепи. И глазами. Так умеют смотреть только мужчины. Я таяла от его взгляда. Я знаю, почему хищники повинуются дрессировщику, унижая свое достоинство на арене цирка.
И хотя бы на 10 % ему было не все равно, что я думаю.
