– …Лаэрнор, – закончила за меня Миа.
– Значит, Азгалика…
– …была родственницей Суалана.
– Который опустил Пластину молодости в Гусиное озеро и построил в стенах даурхатта здравный городок.
– Да.
– Вот тебе и старуха. – Громбакх отошел от портрета. – Или художник ей льстил, или Лаэрнское болото теперь не молодит, а старит пленников.
– Портрет старый… – заметил я. – Но вопросов все равно много.
– Любопытно, – кивнула Миа. – Знать бы еще, как Азгалика связана с тем, что случилось в Авендилле. И почему она оказалась в Лаэрноре, если жила тут…
Меня же сейчас беспокоило лишь одно – почему Азгалика не сказала нам правду. Почему не предупредила, чего именно опасаться на руинах, почему не рассказала об опытах своего мужа и созданной им комнате?
Азгалика несколько раз упоминала эту дверь, и поначалу я воспринимал ее как некий образ или даже символ, а теперь уже не сомневался, что Хозяйка говорила именно о двери, ведущей в комнату ее мужа. Но зачем тогда было говорить так путано и непонятно, ограничивая нас во времени и вынуждая действовать вслепую? И я до сих пор не понимал, как именно с этой дверью связан младший брат Теора. Азгалика сказала, чтобы мы ни о чем не задумывались и просто делали то, ради чего отправились в Авендилл. В этом была логика, ведь Теор призывал нас идти именно в ратушу…
Устал от бесконечной путаницы и необходимости постоянно обдумывать каждое слово, каждое решение. Тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Понимал, что все равно сейчас в них не разберусь, только больше себя запутаю и утомлю.
От портретов я подошел к столу. Следопыт успел все осмотреть. Ничего важного не обнаружил. Свертки, пергаментные заготовки, флийные промокашки, набор золотых, серебряных и стальных перьев, латунные чехлы самых разных цветов, емкости с чернильным порошком и чернильница, в которой до сих пор не засохли чернила, впрочем, их мог недавно подновить кто-нибудь из наемников. Несколько стеклянных колб с желтоватой жидкостью. В двух колбах – скрученные листки. И книга. Громоздкий фолиант. Обтянут дубленой кожей, обит дианитовыми уголками. В золотой рамке – узор цветущего дерева Палиатона, составленный из полосок серебра, нефрита и перламутровых вкраплений.
– Что это? – Я отщелкнул две тугие застежки, смотал кожаный ремешок, только что намотанный Теором, и раскрыл книгу.
Пришлось держать переплет двумя руками, чтобы он не грохнул о столешницу.
– Так… – Теор по-прежнему разглядывал портрет Азгалики. – Ничего интересного.
– Понять бы еще, что тут написано… – Я рассматривал зеленоватые листы бернальского тиснения. Волокна древесины почти незаметны. Ровные строки маленьких четких букв. Никаких завитушек или украшений. Строгое написание незнакомого мне языка.
– Да уж. – Громбакх заглянул из-за моего плеча. – Дай угадаю. Книга называется «Двухпудовое молчание»?
– Почему? – не понял я.
– Потому.
– Объясни.
– Шутки не объясняют.
– Ты понимаешь, что тут написано?
– Понимаю… Ну конечно, понимаю! Тут написано… – Гром широко раскрыл рот, обнажив темно-фиолетовые десны, зубы и язык: еще на подходе к дому он сжевал один из последних кубиков клюта. Застыв так, изобразил крик, потом стал шевелить губами, будто что-то говорил, но не издавал ни звука. Этим представлением окончательно меня запутал.
– Гром! Говори нормально.
– М-да… Я так понимаю, от яда даже великие умники тупеют.
– Если и так, то на тебя яд точно действует быстрее.
– Он что-то видит, – неожиданно сказал Тенуин.
Следопыт даже в доме не поднимал капюшон бурнуса. Смотрел на меня через бикуляры.
– В книге что-то есть? – спросил он.
– Что-то есть, – раздраженно ответил я. – Но я же говорю, прочитать не могу, потому что не знаю языка.
Теперь все уставились на меня. Миалинта, Гром и Теор смотрели с одинаковым недоумением.
– Что?.. Вы… – Я начал догадываться. – Вы ничего не видите?
– Тут чистые листы, – уже серьезно сказал Гром.
Склонился над книгой, перелистал, заглянул в начало и конец.
– Чисто… Ни одного знака. А ты…
– Я вижу надписи. Черные строгие буквы. Закругленные, с какими-то треугольниками…
– Это ворватоильский, – кивнул Тенуин.
– И ты?! – вскрикнул Гром. – И ты тут чего-то разглядел?
– Нет. Для меня страницы тоже пустые. Но если записи делал книжник, то, скорее всего, использовал ворватоильский, как на кумаранских свитках.
– Весело… – Гром еще раз перелистал книгу. Взял несколько листков на излом.
– Эти колбы, – произнес Теор. – Красные пытались как-то проявить написанное.
– Да, – согласился Тенуин. – Но не смогли.
– А мы смогли, – усмехнулся Гром. – Ну давай, хангол. Звание главного умника отвоевал, теперь читай.
– Я не знаю языка! – с негодованием повторил я.
– Я знаю. – Тенуин протянул мне чистый лист пергамента и перо в латунном футляре. – Переписывай буквы. Нужно понять, что тут спрятано.
