Вячеслав ПЬЕЦУХ
Забытые слова
СИНОДИК. Это существительное в переводе с позднегреческого означает поминальный список личных имен живых и усопших, оглашаемый батюшкой во время обедни, после Евангелий, первых - во здравие, последних - за упокой. Таким образом прежде налаживалась теплая связь между живыми и мертвыми, и потому каждое новое поколение отнюдь не знало того гнетущего одиночества во времени и Вселенной, которое напало на нас сейчас.
Уж так непостижимо жестоко (или, напротив, непостижимо премудро) устроен мир, что из века в век безвозвратно уходят из обращения общественные институции, нормы, идеи, обычаи и слова. Слов всего жальче, потому что это не просто комбинации звуков речи, обозначающие понятие или вещь, но субстанция, энергичная, как заклинание, и значащая куда больше, чем само понятие или вещь. Например, нам ни холодно, ни жарко при упоминании о параллелепипеде из бревен, бетонных блоков либо кирпича, с проемами для света и передвижения, крытом шифером, рубероидом либо черепицей, но нас чарует короткое слово "дом"...
Следовательно, когда уходят в небытие "дондеже", "приснопамятный", "семо и овамо" или "интеллигент", то это частица самосознания народного отрывается с кровью, и, может быть, образуется такая рана, которая не затянется никогда.
Тогда приходит на мысль: надо бы помянуть синодиком частью напрочь забытые, частью на глазах исчезающие слова. Тем более что время довольно подлое: культура приметно угасает, интересы сосредоточиваются на низком, наметилась гегемония пошлого дурака. Трудно поверить, что в наши дни удастся воротить к жизни дышащее на ладан, но, кроме веры, у нас не остается фактически ничего. А вдруг и впрямь что-то особенно важное зацепится и пребудет в веках хотя бы на позднегреческих основаниях, как "метафизика" или "афинские вечера"... Это принципиально, потому что на наш прекрасный язык напала какая-то порча, которая разъедает его снаружи и изнутри.
Русские - вообще нация, живущая по преимуществу языком, и слова для нее всегда значили больше, чем самые значительные дела. Взять хотя бы шестидесятые годы прошлого столетия: разве вполне сказочное понятие "коммунизм" не представлялось нам тогда отложенной действительностью, чем-то осязаемым, как бы стоящим за ближайшим поворотом и не сегодня-завтра сулящим обернуться такой же материей, как "живая очередь", "давка" и "дефицит"... То есть русский человек - прежде всего человек слова, но не в том смысле, что он не обманет, коли пообещает (и даже он скорее всего обманет!), а в том смысле, что слово для него - все.
Это и плохо по-своему, и по-своему хорошо. Плохо потому, что, зачарованные словами, мы слабо ориентируемся в действительности и нас очень легко надуть. Хорошо же потому, что вот все-таки доживает на Земле такое великолепное племя, которому эта самая действительность нипочем.
ЧЕСТЬ. То, что со временем исчезают целые общественные институции, нормы, идеи, обычаи, так же естественно, как изменение климата и конфигурации материков, как то, что динозвры вымерли и место мамонта занял слон. Но слова-то почему исчезают из обращения, да еще так прочно, как если бы их не было никогда? Добро бы им выходила достойная замена, как в случае "семо и овамо", которое заместило не такое колоритное "тут и там", но что нам заменит грозное слово "честь"?.. Ничто его не заменит.
Замечательно, что в России понятие "честь" гораздо моложе слова; само по себе оно возникло в баснословные времена, первоначально обличало благородство происхождения, и это прямо загадка, отчего оно после наполнилось современным смыслом, так как испокон веков у нас отношения между пахарем и помещиком, помещиком и государем, государем и Богом понимались как отношения раба и хозяина, и вроде бы неоткуда было взяться этой монаде "честь".
На практике же оказалось, что стоило государю Петру I ввести в обиход треугольные шляпы, как сразу образовалось целое сословие людей, которые до последнего издыхания верны своему долгу, аккуратно возвращают долги, не отступают от коренных убеждений даже под пыткой, не жульничают, не интригуют, боготворят женщину и доброе имя ставят превыше житейских благ. Происхождение "чести" еще и потому трудно уразуметь, что у нас были аристократы, мухлевавшие за ломберными столами, и простолюдины, которые за нечто, определяемое Шекспиром как "слова, слова, слова", запросто поднимались на эшафот. Тем не менее понятие "честь" было по преимуществу свойственно дворянину и приказало долго жить вскоре после того, как дворянство раскассировали как класс.