– Смотри, Серафима. В этой мензурке аромат, созданный Оливером Креспом для Дольче-Габбана. Он имеет четырнадцать наград. Кроме того, представлен в Музее искусств и дизайна в Нью-Йорке как один из самых значимых ароматов столетия.
– Название не скажете?
– Разумеется, нет! Никаких подсказок! Это будет твоей наградой, если сработаешь на пятерку.
– Уф!
– Что? Боишься?
– Еще чего!
– Ну так дерзай!
– Держу! То есть дерзаю!
Он думал, что девчонка будет маяться с полчаса, но она вернулась ровно через три минуты.
– Имей в виду: ошибешься – останешься без сладкого.
– Еще чего! – снова услышал он.
Нипочем не угадает!
– Верхние ноты – цитрусы: мандарин, бергамот, грейпфрут, еще – можжевельник. Ноты сердца – розмарин, перец, палисандр.
На базовых спалится!
– Шлейф – мускус, мох и… ладан.
Чертова кукла!
– Не грейпфрут, а кожура, и мох дубовый.
– Все равно мох!
– Нет, именно дубовый. И перец не обычный, а сычуань.
Серафима глянула исподлобья.
– Не сдала?
Вот было бы хорошо, если бы не сдала! Посмотрел бы он на ее надутую морду!
– Это «Light Blue». Мужской аромат.
– А есть и женский?
Она вдруг радостно вытаращилась.
– Так я сдала?
– Будем считать, что так, если распишешь парный женский.
– Ну это проще простого!
– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь! Уверен, что срежешься!
– Еще чего!
Она поднесла пробник к своему ужасному носу и в ту же секунду сказала:
– Вверху – яблоки.
– Какие именно?
– Зеленые. Еще бамбук и колокольчик.
– Точно не василек?
Серафима скорчила «козью морду».
– Сердечные?
– Жасмин, белая роза.
– Ну а шлейф?
Она закрыла глаза и замерла на несколько мгновений.
– Кедр, мускус и… подождите… янтарь, кажется.
– Точно не яшма?
– Тьфу на вас! Говорю – янтарь!
Ай да девка! С виду колхоз колхозом и нос кошмарный, а чутье, как у… кого? Собаки? Нет, уже не как у собаки. Как у молодого Константина. Ну… почти.
Верстовский и сам не знал: радоваться этому или огорчаться.
– Одна дама однажды сказала, что ей в духах не нужны ни роза, ни ландыш. Хотела сложный аромат, и она его получила. Создала сама. Вернее, разработал Эрнест Бо. Он, кстати, родом из России был. Его формула, а вот название придумала она.
– Дайте угадаю! Коко Шанель?
– Имя угадать нетрудно.
– Да и духи тоже. «Шанель номер пять»? Так?
– Экая ты быстрая! Ты не название угадай, а расскажи состав.
– Понюхать можно?
– Сейчас кто-то отправится сорняки полоть.
– Да щучу я! Что сразу сорняки!
Она сунулась к тестеру и с ходу заявила:
– Группы – цветочная и альдегидная.
Верстовский хмыкнул:
– Это и дурак скажет!
– Дурак скажет, что воняют противно, потому что аромат резкий и тяжелый!
– Серафима!
– Да ладно! Верхние ноты я слышу сразу. Альдегиды для начала. Нероли, иланг-иланг, бергамот, лимон. Сердечные – ирис ваш любимый, фиалка, жасмин, ландыш. Она же говорила, что не любит их? Роза еще.
– Не цветы фиалки, а корень. Дальше.
– Дайте подумать.
– Не знал, что ты это умеешь.
– Не собьете! Не старайтесь даже! – фыркнула Серафима и повела носом над флаконом.
– Базовые – амбра, сандал, пачули, мускус, виверра. В самом конце – ваниль и дубовый мох.
– Не все.
– Все.
– Ветивер забыла, бестолочь.
– Да его тут с гулькин нос.
– Это у тебя вместо носа гулька! Еще спорить будет! А еще что?
– Ничего… кажется.
– А еще – твидовый жакет, сумочка на цепочке, нитка жемчуга и абсолютная независимость!
– Аааа…
– Ааа, – передразнил Верстовский. – Иди учись, тупица.
И Серафима послушно поплелась учиться.
Эта фотография всегда лежала в ящике стола. Самом верхнем. Когда он хотел видеть ее лицо, открывал и любовался. Может быть, пора извлечь ее из темницы?
Верстовский достал снимок и задумался. Как-то нехорошо просто пришпилить фото к стене или прислонить к куче бумаг на столе. Он подумал и, встав, отправился к шкафу. Там, под папками нашелся какой-то сертификат в красивой рамке. Вполне подойдет. Он вставил фотографию, оглядел комнату и примостил рамку на полку, чуть сбоку, но так, чтобы легко было заметить.
Любопытная Серафима сразу заметила. Подошла и уставилась нахальными зелеными глазищами.
– Это кто?
– Тебе какое дело? Знакомая, – буркнул он.
– Ха! Знакомую в рамочку не суют и на видное место не ставят, так что не врите, господин хороший.
Верстовский поморщился. Ну до чего же она грубая. Так и разит колхозом «Заветы Ильича».
– Это ваша жена, наверное, – предположила настырная помощница.
– Жена.
– Бывшая, что ли?
– Она умерла.
Серафима сразу застыдилась.
– Ой! Простите, Константин Геннадьевич! Вечно я языком мелю, не знаю чего!
– Наконец-то слышу самокритику.
– Еще чего! Самокритику! Вы же не говорили, что были женаты! – отфутболила Серафима и подумала, что Верстовский не похож на женатика, даже бывшего.
