И здесь уничтожали лишнее. Легко справились с коневской водкой: Виктор вылил её на землю, а бутылки утопил. Для книг пришлось копать яму в песке, куда аккуратной стопкой мы их и сложили. Одну оставили — костёр разжигать. Туда же закопали одеяла и телогрейку…
Жгли документы, записные книжки, тряпки и бумаги, которые мы нашли в рюкзаках Паши и Конева, сигареты, спички — с шипением пыхая, взрывались коробки, и резкий запах тянулся от костра. Всё, что не горело, топили.
Стеклянный звон в голове не давал мне покоя, то нарастал, то затихал, переливался волнами, и вдруг с грохотом возобновлялся: как будто льдинки, потрескивая и постукивая, широко раскатывались по голому льду и ровно звенели в чёрной темноте ночи.
Катер от Ползуново на Покровское прошёл вовремя, значит, оставалось почти восемь часов. Полный рабочий день надлежало нам жить в ладу с волжским миром, то есть буднично ловить рыбу и жечь костёр, иначе заподозрят, приплывут и спросят.
Говорить не могли. А чай пили жадно, подсыпали заварку прямо в кружки, подливали кипяток. Напившись, угрюмо молчали, глядя на тлеющие угли. Вдруг Виктор, подпрыгнув, стал что-то выкрикивать, махал руками, стонал, сорвал повязку, разбередил рану — пришлось вновь её обрабатывать. Потом я уплыл на свал глубин ловить лещей. Невыносимо как хотелось одиноко посидеть в лодке и очистить голову от проклятых стеклянных осколков! Они шумно роились там, и оттого острая боль волнами уходила в спину.
Я поймал трёх лещей, мы раздули костёр и поставили их варить.
Только после того, как подвесили над костерком котелок с рыбой, когда уселись на бревне и чуть успокоились, решились вскрыть урыльник. Я почистил ножиком верх и потихоньку стал поднимать крышку. Сдёрнутая ножиком, она отлетела в сторону. Свою руку я видел, как чужую. Рука потянулась внутрь и вытянула сложенную несколько раз газету. Я откинул её на песок.
— Высыпай, — виновато вздохнул Виктор и подложил полотенце.
Я опрокинул урыльник.
Блестящая тяжесть вывалилась на плёнку и застыла горкой аккуратных монет. По ним гуляли солнечные блики.
Взяв каждый по монете, мы напряжённо их разглядывали.
— Золотника двадцать одна доля… чистого серебра…
— Четыре золотника!
Герб.
— Двадцать одна доля…
— 1878…
СПб…
— А у меня 1882…
— Рубль.
Это были серебряные рубли. Царские серебряные рубли.
Потом Виктор поднял сложенную газету и, переворачивая, прочёл:
— «Известия. Комиссариата. Казанского. Губ…» Непонятно, а! «Губернского Совета крестьянских депутатов». Ничего не понимаю, почему орфография старая? Петушок какой-то…
— Год посмотри, — выдохнул я.
— Тринадцатый. Нет, это число. Год восемнадцатый! Номер, наверное, тринадцатый. Тут ниже «…марта» написано. — Виктор всмотрелся в текст и монотонно прочёл: — «Циркуляр Комиссариата Казанского губернского Совета крестьянских депутатов. Отдел по мобилизации. От девятого марта — двадцать четвёртого февраля 1918 года. Номер 788. Казанскому губернскому комиссару по внутренним делам». Это получается — после революции, но до Гражданской войны.
— Дела давно минувших лет, — пробурчал Виктор и швырнул газету под куст.
И тогда мы стали считать монеты. Всего получилось двадцать три серебряных рубля, по одиннадцать рублей каждому. Лишний рубль выбросили в Волгу. Урыльник тоже утопили.
Рубли мы сложили в аккуратные столбики, завернули в книжные страницы и попрятали по рюкзакам.
А по Волге кружил прогулочный теплоход. «Лаван-да-а, горная лаванда-а-а! Наших встреч с тобо-ой синие цве-ты-ы!..» Ревели моторы лодок, подходили к Гремячево скоростные суда, и, по-моему, их было больше, чем обычно. Несмотря на ясный день, на Покровских островах стали взлетать сигнальные ракеты.
— Что будем делать? — спросил Виктор и внимательно посмотрел на меня. Странные у него были глаза.
— Ничего, — ответил я.
— А если заявим…
— Если заявим, то на нас повесят двойное убийство и дадут лет по десять, а то и больше. Допросят по отдельности, проведут следственный эксперимент, достанут Пашу и Конева. И объяснение на поверхности: нашли клад, не поделили, в результате два трупа.
Я говорил нерешительно, но, похоже, брал себя в руки и что-то начинал понимать, хотя не понимал ничего.
— Ещё станут зубоскалить: двое кладоискателей от жадности рехнулись и убили других двоих за двадцать три рубля.
— Да… — по-бабьи выдохнул Виктор, — да…
Потом мы постирали лёгкие вещи, и когда лещи были сварены, на кустах висели и сохли всякие майки и платочки. А когда мы нехотя съели по лещику и приступили к чаю, я, удивившись своим словам, вдруг предложил:
— Давай почитаем «Известия Казанского комиссариата». А то с ума сойдём.
Что-то хрупкое, ломкое, звонкое накапливалось в голове, трещало стекло, рвалось наружу, и выть хотелось, и ломать всё подряд, а нельзя! Оттого и движения получались спокойными и медленными — всё от страха, а точнее, от откровенного ужаса.
Известия оказались всего-то листом, в два раза большим, чем лист писчей бумаги. Виктор начал читать с оборотной страницы:
