С одной стороны, было приятно и полезно встретить такого союзника, как Лагадиньш. Но с другой, было опасно ему доверять. Вполне вероятно, что это всего лишь трюк после вчерашнего разговора с Челноковым. Лагадиньш как умный человек понял, что их разоблачили, и решил сыграть на опережение. Возможно, он получил приказ от третьего лица. Учитывая рассказанную им легенду, Лилия Краулинь не сможет ни подтвердить, ни опровергнуть слова Лагадиньша. И никто не сможет. Нет, сможет. Лагадиньш сообщил, что был самым близким другом Арманда Краулиня, учился с ним в школе и в институте. Они были как братья. Значит, о Лагадиньше могут помнить соседи Арманда по дому, которые жили там при его отце. И еще один важный факт. Лагадиньш сказал, что поехал в Москву за несколько месяцев до знакомства Арманда с его второй женой. Если это неправда, то продумано все просто превосходно, до мелочей. А если правда? Тогда можно узнать обо всем у Визмы, первой жены Арманда. Ведь она должна была знать такого друга, даже если у него было другое имя. Визма должна его помнить.
Дронго подумал, что его встреча с первой супругой Арманда становится просто необходимой, и ускорил шаг. Когда он подъехал к отелю, на ступеньках у входа его уже ждала Татьяна Фешукова. Несмотря на ее неудовольствие, он все-таки узнал у нее адрес Визмы и ее телефон. И уже из машины ей позвонил.
– Слушаю вас, – отозвалась Визма по-латышски.
– Простите, что я вас беспокою, – начал Дронго, – вы говорите по-русски?
– Очень плохо, – ответила Визма.
– Я прилетел из Москвы, – сообщил Дронго, – меня обычно называют Дронго. Если разрешите, я хотел бы с вами встретиться.
– По какому вопросу?
– Я эксперт по вопросам преступности, – пояснил Дронго, – и хотел бы поговорить с вами о вашем первом супруге Арманде Краулине.
– Мне нечего сказать, – раздраженно заявила женщина, – и не нужно мне звонить. До свидания. – Она бросила трубку.
Дронго растерянно посмотрел на Татьяну Фешукову, сидящую рядом.
– Я же вам говорила, что она не очень нормальный человек, – напомнила Фешукова.
– Мне очень нужно с ней встретиться, – признался Дронго.
Татьяна нахмурилась. Они ехали по мосту через Даугаву.
– Я думаю, будет лучше, если вы поговорите с Лаймой, ее дочерью, – неожиданно предложила Фешукова. – Она единственный человек, который имеет влияние на Визму.
– У вас есть телефон Лаймы?
– Сейчас найду, – ответила Татьяна, доставая свой телефон, – узнаю у Дорики, сестры Лилии. Она должна знать.
Лайма Краулинь жила в старом доме, в самом центре города на улице Рихарда Вагнера. Ее супруг был руководителем одной из самых известных компаний по производству пластика. Узнав, что с ней хочет встретиться эксперт, приехавший в Ригу в связи с гибелью ее отца, она сразу согласилась с ним побеседовать и назначила ему свидание в большом ресторане напротив отеля «Ди Рома». В полдень они уже ждали там Лайму. Вскоре в полупустой ресторан вошла высокая, красивая, светловолосая женщина в обтягивающих темных брюках, кожаных сапогах и в ярко-красной куртке. Увидев сидящих за столом Дронго и Фешукову, она приветливо им кивнула, сдала гардеробщику куртку и подошла к их столику. Под курткой у нее оказался красивый джемпер фиолетового цвета с бисерной вышивкой на груди. У Лаймы были крупные черты лица, большие глаза, красивый рот, полные, чувственные губы. Подойдя к гостям, она энергично пожала им руки.
– Спасибо, Лайма, что вы пришли, – сказал Дронго, когда она села за столик. – Извините, что пришлось оторвать вас от дел.
– Ничего, – улыбнулась она, – дела подождут. Так вы говорите, что приехали в Ригу из-за моего отца? – У нее были крупные ровные зубы.
– Да, – ответил Дронго, – ваша мачеха Лилия до сих пор считает, что он не мог совершить самоубийства.
– Я тоже так думала, – призналась Лайма, – но следователь Брейкш заверял меня, что это было типичное самоубийство. Я тогда была максималисткой, иногда спорила с отцом. В двадцать лет все кажется немного другим. Я ходила на митинги, пела песни, голосовала за новую власть. Все представители старой власти мне казались чудовищными предателями собственной страны. И отца я не могла понять, когда он говорил, что я во многом не разбираюсь. Тогда писали и о сталинских лагерях, и о массовых выселениях латышей. Мы так ненавидели этот комсомол, что в институте вышли из него всей группой. Коммунистов мы не любили еще больше. И тогда я думала, что отец осознал всю ничтожность и аморальность этого коммунизма, которому служил. И поэтому покончил с собой. Ему стало стыдно за его прошлое. А мне теперь стыдно, что я могла тогда так думать. Сейчас у меня совсем другое мнение.
– Лучше стали относиться к коммунистам? – улыбнулся Дронго.
