— По саду… Я опустилъ глаза, я не могъ глядѣть на это мраморное лицо, покрывавшееся все болѣе и болѣе какими-то неестественными сизо-алыми пятнами, по мѣрѣ того, какъ онъ допрашивалъ меня.
— Борисъ, ты долженъ, я умоляю тебя, разсказать мнѣ все…. Я
Я кинулся въ нему.
— Къ чему тебѣ знать, къ чему? Ради Бога, не спрашивай лучше, Вася!….
— Ты послушай, — онъ схватилъ меня за обѣ руки съ какою-то желѣзною силой и заставилъ сѣсть рядомъ съ нимъ на кровать, —
— Да! пробормоталъ я.
— Онъ кричалъ, говоришь ты: "въ садъ, въ садъ", онъ требовалъ… Вѣдь это же не капризъ былъ, не безуміе? Развѣ я этого не понимаю?… Онъ что-то
Въ первый разъ въ эту минуту возникло въ головѣ моей ясное представленіе того, чему я былъ свидѣтелемъ въ саду…
— Его убилъ этотъ мерзавецъ, музыкантъ! вырвалось у меня невольно.
— Музыкантъ? впился въ лицо мое Вася.
— Да, Булкенфрессъ. Мы его нашли въ саду…. Онъ, вѣрно изъ мщенія, я теперь вижу, — онъ навелъ Савелія на эту бесѣдку…
— На какую бесѣдку?
— "Храмъ отдохновенія", ты знаешь…
— Ну, и тамъ?… стиснувъ зубы, торопилъ меня онъ.
— Подъ ставнемъ Герасимъ Иванычъ замѣтилъ свѣтъ и сталъ кричать: "отворите, отворите"!… И онъ, этотъ мерзавецъ, побѣжалъ и отворилъ этотъ ставень… И все видно стало въ бесѣдкѣ….
Договорить не хватило у меня силы.
— A тамъ, договорилъ за меня, захрустѣвъ опять пальцами Вася, — была
— Къ чему ты спрашиваешь — это пытка! съ отчаяніемъ прервалъ я его.
Онъ весь сразу приподнялся съ мѣста:
— И это моя мать, Борисъ, моя
На порогѣ комнаты показалась Анна Васильевна.
— Голубчикъ мой, Вася, сквозь слезы говорила она, — не томи ты душеньку свою заранѣе…. можетъ, ему еще и полегчаетъ… Она обняла его за шею и опустилась съ нимъ вмѣстѣ на кровать, прижимаясь щекой въ его щекѣ и заставляя его тихо качаться вмѣстѣ съ собою, какъ это дѣлаютъ съ больными малютками, чтобъ усыпить ихъ страданія.
Но не помогло это средство Васѣ: онъ отдавался ласкамъ доброй тетки, но не успокоивали, не утѣшали онѣ его, не сообщались ему ея слезы, и его воспаленные глаза горѣли все тѣмъ же пожирающимъ, неумолимымъ какимъ-то огнемъ.
— Тетушка, сказалъ онъ, — вѣдь это конецъ!
— A Богъ съ тобою, Васинька! воскликнула она спѣшно, чтобы не дать ему замѣтить свою собственную тоску, принимаясь цѣловать его волосы, — и хуже ему, можетъ, въ первый разъ было, а Богъ помогъ.
— Его убили, промолвилъ опять Вася.
— Убили! съ ужасомъ повторила Анна Васильевна, вглядываясь въ него лицомъ въ лицо.
Онъ не отвѣчалъ. Она еще крѣпче прижала голову его къ своей щекѣ.
— Пожалуйста, снова заговорилъ онъ, — не зовите
Анна Васильевна смущенно заморгала своими влажными вѣками: она поняла, о комъ говорилъ Вася.
— Звать? зачѣмъ? промолвила она. — Сама придетъ, увидитъ, бѣдняжечка.
— Да, да, захохоталъ вдругъ Вася короткимъ, судорожнымъ смѣхомъ, — сама увидитъ,
Анна Васильевна поблѣднѣла какъ полотно и испуганными глазами глянула на него, потомъ на меня. Я отвернулся.
— Голубчикъ Вася, начала она торопливо, — а ты бы легъ себѣ, можетъ уснулъ бы, успокоилъ себя?
Онъ разсѣянно, вскользь поцѣловалъ ее въ голову, приподнялся и, какъ будто вспомнивъ что-то вдругъ:
— Доктора! воскликнулъ онъ, ни на кого не глядя. — Да развѣ можетъ онъ остаться живъ послѣ этого!
И онъ быстрыми шагами направился въ комнату отца.
Мы дошли до дверей за нимъ.
Онъ сѣлъ въ уголъ противъ отца, на бывшее мѣсто Анны Васильевны, сжалъ свои обѣ руки колѣнями и словно застылъ въ этомъ положеніи.
Анна Васильевна обернулась на меня и пошла назадъ въ Васину комнату, какъ бы приглашая меня послѣдовать за нею.
— Борисъ, заговорила она и не докончила: ее давили слезы.
— Только, ради Бога, не спрашивайте меня ни о чемъ, голубушка Анна Васильевна! взмолился я, — меня самого душили рыданія.
— A ходи же ты скорѣе до твоего француза! воскликнула она съ новымъ испугомъ, взглянувъ на мое, должно быть, очень разстроенное лицо, — ходи сейчасъ, сейчасъ, чтобы мнѣ еще за тебя не отвѣчать предъ Софьей Михайловной!
И добрая женщина нѣжно обняла меня, какъ обнимала сейчасъ Васю, и, выпроваживая меня въ корридоръ, повторяла:
— И сейчасъ спать ложись, и спи до полудня; французу такъ и скажи, что я просила, чтобы далъ тебѣ спать… И постарайся, примолвила она съ какимъ-то внезапнымъ умиленіемъ, — постарайся мать свою во снѣ увидать. Счастливый ты, Борисъ, что у тебя такая мать есть!
Керети былъ уже на ногахъ; его разбудили шумъ и бѣготня людей мимо дверей нашихъ комнатъ; онъ собирался идти провѣдать меня.
