— Саша здѣсь? вскрикнулъ я, когда дошелъ до этого мѣста, вопросительно обернувшись къ Ѳомѣ Богдановичу, который тѣмъ временемъ болталъ съ моимъ наставникомъ на своемъ забавномъ французскомъ жаргонѣ.
— Саша! A съ чего ты взялъ? воскликнулъ онъ въ свою очередь, подбѣгая во мнѣ.
Глаза его такъ и прыгали.
— Мама мнѣ пишетъ про посылку…
Ѳома Богдановичъ не далъ мнѣ кончить.
— Другой, другой посылку тебѣ привезъ.
— Баронъ… началъ было я.
Онъ кинулся на меня и зажалъ мнѣ ротъ рукой.
— A ты молчи! съ хохотомъ заговорилъ онъ, — ходимъ скорѣе за тою посылкой!
И, схвативъ за руку, онъ потащилъ меня, мимо недоумѣвавшаго Керети, въ корридоръ.
— A слухай же ты, Боренька, зашепталъ онъ тутъ, уцѣпившись обѣими руками за пуговицы моей куртки, — никому ты не говори, потому я хочу, чтобъ это сюрпризъ былъ на Успеніе… Такой будетъ имъ всѣмъ сюрпризъ, о побачишь!…
И онъ, заранѣе ликуя, принялся мнѣ торопливо сообщать, что посылку и письмо прислалъ баронъ Фельзенъ съ Трухачевымъ изъ Юрасовки, деревни верстахъ въ 25-ти отъ Богдановскаго, гдѣ стоялъ другой эскадронъ того полка, въ которомъ служили они оба, и что баронъ будетъ теперь тѣмъ, а не нашимъ эскадрономъ командовать, а Гольдманъ останется у насъ до осени, и что Трухачевъ далъ Ѳомѣ Богданоничу офицерское свое слово, что баронъ пріѣдетъ на Успеніе…
— И окрутилъ я опять того Трухачева тѣмъ же его словомъ офицерскимъ, попрыгивая отъ радостнаго волненія съ ножки на ножку, продолжалъ Ѳома Богдановичъ, — что не смѣетъ онъ никому ни голосомъ, ни какимъ другимъ сортомъ открыть про барона, пока самъ не пріѣдетъ тотъ. — Такъ и ты-жь смотри, востроносый, какъ маму любишь, клятву мнѣ сейчасъ давай, что никому про то въ домѣ не откроешь, ни даже французу твоему…. A коли, можетъ, онъ пытать тебя будетъ, черезъ кого ты посылку получилъ, говори на меня, да и все! Пусть идетъ до меня, откуда я получилъ. Ну, давай скорѣе клятву, давай!
Я обѣщалъ ему, и онъ стремглавъ понесся внизъ по лѣстницѣ.
— Qui donc а apporté cela? спросилъ меня Керети, когда я вернулся въ комнату въ сопровожденіи Максимыча, вносившаго довольно объемистую матушкину посылку.- Ce n'est pas jour de poste ce me semble?
Я отвѣчалъ, что доставилъ мнѣ Ѳома Богдановичъ.
— A ему же кто?
— Не знаю, невольно улыбнувшись, сказалъ я.
Керети усмѣхнулся тоже и приподнялъ плечи.
— Et pourquoi en fait il mystère le brave homme? on dirait qu'on ne le sait pas!
— A вы развѣ знаете? спросилъ я въ свою очередь, не безъ любопытства.
— Не трудно догадаться, объяснилъ мой французъ, — въ первомъ письмѣ вашей матушки было означено то лицо, чрезъ которое она думала прислать вамъ это, — а я знаю, что это лицо — ce personnage est dans la contrée depuis quelqus jours.
— Вы это знали! съ удивленіемъ воскликнулъ я. Какимъ же образомъ?
— Devinez! засмѣялся Керети.
— Je devine, сказалъ я, сообразивъ, что Булкенфрессъ могъ объ этомъ знать и передать ему.
Его лицо перемѣнило выраженіе; онъ почти строго взглянулъ на меня и отвѣчалъ, что если я и отгадалъ, то могу это держать про себя, и что вообще ни ему, ни мнѣ нѣтъ никакого дѣла до того, что происходитъ въ домѣ, временно пріютившемъ насъ, и что чѣмъ скромнѣе буду я себя держать въ этомъ отношеніи, тѣмъ это будетъ приличнѣе и сообразнѣе съ образомъ дѣйствій d'un enfant de bonne maison.
Я выслушалъ его наставленіе съ достодолжного почтительностію.
"Только зачѣмъ же тогда нужно было ему говорить мнѣ: devinez?" не могъ я не подумать при этомъ…
