Я выдыхаю, рассматривая окружающую обстановку… и внутренним взором вижу себя еще девочкой, сидящей возле очага рядом с Оскаром. Руки штопают носок, а разум занят другим – с горящими глазами я рассказываю младшему брату сказки о разных чудовищах, фейри и опасных приключениях. Страшные сказки, в которых торжествует добро. Сказки, ненадолго уносящие нас из этой комнаты, из этого дома, из этого города… в миры, где с чудовищами можно сражаться и побеждать их магическими артефактами и древними клинками. Мама молча сидит в кресле-качалке, положив руки на колени, и раскачивается, раскачивается, раскачивается. Она нежно улыбается, глядя на нас, и время от времени гладит меня по голове или ласково касается щеки Оскара. Тогда мы поднимаем к ней лица и улыбаемся, смотря на нее с обожанием.
Потом за дверью раздаются шаги, и в комнате повисает тревожная тишина.
Мы съеживаемся, задерживая дыхание, напряженные и неподвижные.
С трудом сглотнув, прогоняю мысленную картинку и возвращаюсь в настоящий момент, в пустую комнату. Лучше не думать о прошлом, лучше не вспоминать. А если уж вспоминать, то только хорошее, отгораживаясь от всего плохого.
Я оглядываюсь и поджимаю губы, видя потухший, холодный очаг. Его не разжигали многие дни или даже недели. На железной подставке для дров лежат сухие поленья, но ведро для угля пусто.
Я захожу на кухню. Тут тоже голо, не считая черствого хлеба и заплесневелого сыра. Вздохнув, срезаю с сыра плесень и нарезаю хлеб на мелкие кусочки, чтобы его можно было погрызть как сухари. На дне корзины нахожу сморщенное, но съедобное яблоко и кладу его на жестяную тарелку вместе с сыром и хлебом. Взяв тарелку со скудной едой, подхожу к шаткой лестнице, ведущей в пустые комнаты наверху.
– Оскар? – тихо зову брата, подняв голову вверх. – Оскар, ты там?
Ответа нет. Впрочем, другого я и не ожидала.
Ступеньки скрипят подо мной, когда я поднимаюсь на второй этаж. Тут все так скрипит и трещит, что порой кажется, дом вот-вот рухнет. Но так было всегда, а дом как стоял, так и стоит. Он похож на старый мертвый дуб, из которого давным-давно ушла жизнь, но корни которого так глубоко засели в земле, что никаким ветрам его не свалить. Этот дом, наверное, переживет и всех нас.
Я ступаю в коридор. Наверху три комнаты. Двери в две из них распахнуты настежь, в них пусто. Все ценное, включая жалкие остатки мебели и шторы, давно продано. Остались лишь мусор и голые стены.
Дверь в третью комнату закрыта. Я тихо стучу.
– Оскар? Это я, Клара. Ты спишь?
Слышится стук. Звон опрокинутой стеклянной посуды. Чертыханья. Снова стук. Затем шлепанье ног.
Я жду, сжав губы в тонкую линию.
Наконец дверь со скрипом приотворяется. В щелку выглядывает лицо – когда-то красивое, но теперь осунувшееся, бледное и худое.
– Клара, – хрипит брат. – Снова вернулась?
– Я всегда возвращаюсь, и ты это знаешь.
Толкнув дверь, встречаю лишь легкое сопротивление. Распахнувшись внутрь, она хлопает о стену. Передо мной стоит Оскар, одетый в одну ночную сорочку. Обнаженные ноги – кожа да кости, босые стопы посинели от холода. Не думала, что такое возможно, но брат выглядит хуже, чем месяц назад.
– Впусти меня, – мягко прошу я.
Оскар всплескивает руками и отворачивается. Волоча ноги, добредает до постели, падает на нее и прикрывает лицо ладонью.
– Только я решил, что избавился от всех оставшихся назойливых родственников, – вздыхает он. – Пришла выразить свое разочарование? Или просто посмотреть на меня своим фирменным взглядом?
Не обращая на него внимания, отношу тарелку к столу. Тот завален листами бумаги, исписанными неразборчивым почерком и заляпанными чернильными пятнами. Несколько листов залиты чернилами из перевернутой чернильницы. Чернила капают с края стола и собираются в черную лужу на полу. Она похожа на застарелое пятно крови.
Я освобождаю часть стола, сдвинув все в сторону, и ставлю на него тарелку. Затем беру лежащий сверху лист.
– Вижу, ты усердно работаешь, – я пытаюсь разобрать каракули брата. – Это заказ? Или пишешь на удачу?
– Сама как думаешь? – рычит Оскар. Он поворачивается ко мне и зло смотрит на меня из-под ладони. – С тех пор как ты прокляла меня, я не могу получить контракт. Довольна, ведьма?!
Я кладу лист на стол и сажусь на краешек постели, сложив руки на коленях. Возражать на обвинения Оскара бесполезно. Когда-то он был многообещающим юным писателем, но за последние пять лет не написал ничего стоящего. За те пять лет, которые я провела в Эледрии.
Помнит ли Оскар вообще о моих приходах и уходах?
Оглядывая комнату, вижу пустые бутылки, стаканы – свидетельства отвратительных пристрастий брата. Он проводит жизнь в тумане ярости, боли и самолечении.
Я подавляю готовый вырваться вздох. Ругаться без толку. Я беру Оскара за руку. Сначала его пальцы вяло лежат в моей ладони, затем едва заметно сжимают ее.
– Я бы хотел, чтобы ты не уходила, Клара, – жалобно говорит он, не отнимая второй ладони от лица. – Когда ты уходишь, здесь так… темно.
– Может, напишешь мне рассказ? Чтобы я обязательно вернулась?