Почему-то именно сейчас, находясь на кладбище, Груня почувствовала себя особо тоскливо. Светило солнце, небо было абсолютно безоблачным, а вот в душе у нее как будто умерло все. Ее очень подкосила гибель Эдуарда, а о Вилли даже думать было больно.
Аграфена пришла сюда сама, нашла могилы родственников Марка и принялась за работу. Набросок шел за наброском, но что-то не складывалось. Как Груня ни старалась написать портрет живого человека, все равно получался посмертный. Но она продолжала работать, чтобы хоть как-то отвлечь себя от неприятных мыслей.
– Надо же, как мир тесен… – раздался голос у нее за спиной.
Художница обернулась. Перед ней стояла вчерашняя старушка. Сегодня она была в длинной юбке в клетку, в темном жакете, похоже, с теми же засушенными цветами, снова подколотыми к вороту, и в летней панамке из соломы.
– Серафима Дмитриевна? Здравствуйте…
– А я к своему Сенечке ходила. Смотрю – вы или не вы? Значит, судьба нам вновь встретиться. В гости-то ко мне бы не зашли… Кому мы, старики, нужны? – Груня почему-то смутилась. – Спектакль вчерашний оказался – хуже некуда. Русские артисты не должны так паршиво играть. Какие-то случайные люди вышли на сцену. Неужели сейчас в русском театре такое везде творится?
Старушка, которой не удалось приобщиться к настоящему искусству, по которому она так скучала, тяжело вздохнула.
Груня ощутила укол совести:
– Понимаете, с труппой сейчас не все в порядке. Не везде так, уж поверьте.
– Артисты никакие, спектакля нет… Я была очень разочарована. А что ты, дочка, тут делаешь? – заинтересовалась женщина.
– Да вот, срисовываю портреты с могильных плит. Не спрашивайте, зачем и почему. Просто себя занимаю хоть чем-то…
– А что, писать можно только здесь? – спросила Серафима Дмитриевна.
– Здесь-то как раз не особо и получается. Да только с фотографии, сделанной с могильного памятника, совсем не смогу. Нет жизни в эскизах, в лицах, и все тут, – пожаловалась Аграфена.
Пожилая женщина захихикала.
– Эта фраза особенно странно звучит на кладбище, если только не иметь в виду вечную жизнь. Конечно, жизни ты из них, с этих фото, не вытянешь, – прищурилась Серафима Дмитриевна, буквально вплотную приближаясь к могильным памятникам. – Они же мертвые, тут даже я тебе не помогу, а ведь я в этом деле спец, можешь мне верить.
Груня решила промолчать, что уже знает кое-что о ее биографии. Только подумала: Таня не ошиблась, правильно узнала женщину по имени.
– Я вижу, что они мертвые, – вздохнула Аграфена, – только меня специально вызвали из России их портреты написать.
– Из России? Специально? – удивилась старушка, поглаживая каменный памятник, словно извиняясь перед усопшими за их треп на могиле.
– Да, один человек приезжал в Москву, видел мои работы и захотел, чтобы именно я написала портреты его родственников, – пояснила Груня.
– Человек не любил своих родственников? – уточнила Серафима Дмитриевна.
– Почему вы так решили?
– Ну, тебя позвал… – неопределенно ответила старушка.
– Наоборот, любил. Они его единственной родней были, – не совсем понимала ее Аграфена.
– Значит, он был дилетантом, то есть ничего не понимал в искусстве, – кивнула, как бы отвечая на свои собственные вопросы, Серафима Дмитриевна.
– Нет, он всю жизнь был в искусстве! А почему… – начала было, не на шутку волнуясь, Груня, но старушка ее прервала:
– Ты меня извини, деточка, я не знаю, кто ты по специальности основной, но вижу, что человек в целом хороший…
– Я художник-декоратор, – пояснила Груня, которой нечего было стыдиться.
– Вот! Я не знаю, какой ты художник-декоратор, то есть не видела твоих работ…
– Видели. Вы были на спектакле, пусть и неудачном. Сцена оформлена моими декорациями.
Старушка задумалась, видимо, вспоминая. Наконец оценила:
– А ты знаешь, неплохо. Актеры-то играли из ряда вон, а оформление сцены очень даже ничего. Просто все на сцене было так паршиво, что на декорации никто и внимания не обращал…
– Спасибо. Так и бывает, и когда хорошо играют, всем тоже не до декораций.
Дама нервно потеребила цветы у себя на пиджаке и вдруг заявила:
– А вот портретист ты никакой! Если, конечно, хочешь знать мое мнение…
– Что?
– Очень посредственный портретист, полный ноль. И странно, что пригласили из другой страны именно тебя, хотя тут своих таких художников мешками… Не понимаю зачем? – Серафима Дмитриевна пожала плечами.
– Вот бы вас, например, позвали… В сто раз лучше бы получилось! – съехидничала Аграфена.
– Я уже не пишу, – серьезно восприняла ее слова бывшая художница Шубина. – Ты не обижайся, но если тот человек разбирался в искусстве, то пригласил он тебя сюда вовсе не для того, чтобы ты портрет написала, а для чего-то другого.
У Груни даже листки повыпадали из рук.
– Что? Совсем плохо? Он отцом моим был, как оказалось.
– Ну, вот видишь! Наверное, хотел чем-то поддержать, познакомиться…
– Вряд ли. Он уже умер ко времени моего приезда. А в завещании опять попросил написать эти портреты, и других просьб не оставил, – ошарашенно уставилась на собеседницу Аграфена.
