— Вот, давай с тобой дерябнем, — торжественно сообщила она, держа в руках бутылку кагора. — Год уже перекатываю её по чемодану.
— А, давай! — весело согласилась Василиса. — Напьёмся и песни попоём.
— Точно, подруга. И не просто попоём, а погорланим на всю общагу. Может, кто из мужиков и отважится утихомирить меня?
Они быстро собрали на стол скорую закуску — суточную норму хлеба, кусок сала, купленного Василисой на рынке, и большую головку лука, — порезали мелкими кусочками, налили в стаканы вина.
— Ну, подруга, давай тяпнем, что ли? Пусть нас любят добрые люди, завидуют нашим делам лодыри и побаиваются борзые нелюди.
— Давай, Нина.
Девчата чокнулись и, потягивая вино мелкими глотками, медленно опустошили стаканы до дна.
— Вот смотрю я на тебя, Васска, каждый раз, и всегда любуюсь тобой, — неожиданно призналась Нинка.
— Опа! Неожиданный поворот, — удивилась Василиса. — Интересно, чем же это я заслужила такое признание? По-моему, я такая же, как все: как Ксюха, Надя, как остальные девчонки.
— Такая, да не такая, подруга. У меня глаз намётан на людей.
— Тогда ещё более любопытно.
— Ты красивая, а не кичишься своей красотой, не водишь за нос мужиков в корыстных целях. Добрая и отзывчивая, не замечала я, чтобы ты искала в жизни свою выгоду, ничего не просишь для себя. Любишь всех людей без разбору, не разделяешь их на категории плохих и хороших. Святоша, одним словом.
— Неправда, подлецу руки не подам, — возразила Василиса.
— Но кроме подлецов есть и другие скверные люди.
— Например?
— Воришки, мошенники, хапуги и прочая людская дрянь.
— Это не скверные люди, — убеждённо проговорила Василиса.
— А кто?
— Люди, которые обрели пороки при стечении неблагоприятных обстоятельств, либо не смогли совладать с собой при появлении соблазна. Такие пороки можно устранить, если человека перевоспитать, переубедить, создать определённые условия для переосмысления его поступков.
— А подлеца, значит, исправить невозможно?
— Никогда.
— Почему? — допытывалась Нинка, в глазах её появилось нескрываемое любопытство.
— Всё просто. Подлец — это негодяй, гнусный и мерзкий человек, лишённый нравственных принципов. Причём, вся его подлость заложена на бессознательном уровне. Его поступками движут инстинкты, а не разум.
— Тебе бы, Васска, не вагоны связывать между собой, а людей наставлять на путь истинный, — восхищённо произнесла Нинка и ухватилась за бутылку. — Ты, блин, врождённый психолог. Из тебя получился бы хороший педагог.
Она разлила вино по стаканам, сказала:
— Хочу выпить за тебя, Васска. Ты настоящий человек. Ты сокровище. Таких на свете немного.
— Скажешь, тоже, — смутилась Василиса и опустила глаза. — Хороших людей много, неправда.
— Ну, это твоё мнение, а моё пусть останется при мне. Я знаю, что говорю. За тебя, подруга, — Нинка поднесла стакан ко рту и также медленно, как и в предыдущий раз, принялась цедить вино сквозь зубы.
— Ну, а теперь скажи мне, подруга, почему мужики шарахаются от меня? — поставив пустой стакан на стол, потребовала Кувалдина.
— Потому, что не видят в тебе женщину. Тычешь в нос кулаки, да материшься. Кому это понравится? Причём, делаешь прилюдно. Мужики не любят публичного унижения и переносят болезненно.
— Значит, чтобы захомутать мужика — нужно всего лишь перестать матюгаться, начать усюсюкать с каждым из них, поменять штаны на юбку, и что ещё? — с вызовом спросила Кувалдина. — Намалевать глаза и губы?
— Стать такой, какая ты есть на самом деле. Ты же доброжелательная и заботливая, только почему-то стараешься скрывать свои чувства, хочешь казаться властной и жесткой. Для чего тебе весь этот маскарад? Будь обыкновенной девушкой, и парни к тебе потянутся.
— Не девушка я, — оборвала её Нинка. — В пятнадцать лет бабой сделал меня один подлец…
Уголки её губ мелко дрогнули, Нинка отвела взгляд куда-то в угол комнаты и надолго замолчала, вспоминая, по всей вероятности, те трагические события. По её внезапной реакции было видно, как задели за живое слова Василисы, как разволновалась она. Казалось, Нинка вот-вот расплачется. Василиса тут же умолкла и ждала, когда Нинка успокоится и сама захочет продолжить разговор.
Вопреки ожиданиям, Нинка не размякла, не пустила слезу от тягостных воспоминаний, не позволила вызвать чувство жалости к себе. Глаза её оставались сухими и даже голос не дрогнул, когда она заговорила вновь.
— Отец мой священником был, его расстреляли, когда мне исполнилось десять лет. Аккурат в мой день рождения это и произошло. ЧК будто специально выждало момент и преподнесло мне такой подарок.
«Совсем, как у меня, — подумалось Василисе. — Отца арестовали тоже в мой день рождения».
— Похоронить отца нам не дали, а матери кто-то из сердобольных чекистов сообщил, что нужно бежать из города немедленно, иначе и нам не поздоровится. Из всех родственников у нас оставался только дядя по маминой линии, он жил где-то в Сибири. Мама долго не раздумывала, купила билет на первый уходящий поезд, и мы поехали в неизвестность.
— А где вы жили? — не удержалась от вопроса Василиса.
