Фу, какая проза… И сколько б ей дать, чтоб не обиделась… И как?.. Чтоб не очень стыдно и обидно было… И вообще, зачем я так… Не такой же я уже старый, чтоб так вот, за деньги… Стыдно, больно, жутко…
В самом дела… Уж такой простой меркантильности Тюленев не ожидал. Молчал, думал. Мрачно было на душе, трудно… Жить не хотелось…
А я думал, любовь… Размечтался, дурак…
– Налей-ка мне вина… А впрочем, нет, я сама…– Крупная и прекрасная она встала, подошла к столу. – Или лучше водки… У нас осталось?
– Вот, немного…
– Ну, давай.
Она разлила водку и залпом выпила. Тюленев тоже выпил. Закурил, повернулся к окну. Пустая улица, листопад, дребедень. Некрасивый старый автомобиль стоит на углу… Похоже, он уже давно никуда не трогался… Тоже памятник…
Лужа. Лужа вещь хорошая. Мокрая, конечно, зато блестит…
Аня поправила прическу и села за стол. Совсем, как учительница. И очки на носу… Только одета с утра не по-педагогическому… Почти совсем не одета. Тюленев смотрел на нее в профиль: «Ух, ты…» – Она не только на крокодилку была теперь похожа, но и на курицу… Еще и волосы сзади пучком…
«Ух, ты… И птица она, и рыба… Правда, крокодила, конечно, не рыба, и яйца кладет, но ведь и курица не совсем птица…»
Тюленев снова отвернулся к окну. Лужа, конечно, вещь хорошая. Но никто от нее не застрахован… И блестит она только тогда, когда в нее что-нибудь другое светит… Солнце или луна… Или хотя бы фонарь…
А Крокодилка повторяла свое:
– Давай делиться… Ты памятник поставил… Заработал… Надо делиться…
Тюленев укусил себя за руку: тоска! И все на одной ноте… Может, это у нее от вина? Хотя вроде и немного пили…
А она продолжала:
– Я-то ведь к этому памятнику тоже некоторое отношение имею… Да, представь себе… Хотя бы как наследница… В братской могиле под твоим памятником и мой дед лежит… В 41-ом году… Мать моя его и не видела никогда… Когда она родилась, он уже тут, в могиле был… Они тогда в деревне жили. Выжили. Сюда, в город, уже после войны переехали… Матери тоже уже нет… Мать учительницей была… Рисование преподавала… И лепку… Мухиной бредила… Но считала, что Голубкина лучше… Я тоже раньше учительницей работала… Только не в школе, а в техникуме. Детали машин преподавала… Потом ни машины, ни детали, ни техникум стали никому не нужны… Пришлось торговать идти… А от деда осталась только карточка… Молодой такой… Сразу после школы сфотографировался… Самое страшное, рассказывают, какой тут холод был в 41-ом году… Земля, как камень… У деда от всей роты тогда пять человек уцелело… Один из них земляк, он и рассказал. Ему повезло: его по ранению сразу комиссовали… Выжил… Ладно, давай выпьем… Да, не бойся ты… Ничего мне от тебя не надо и ничего я от тебя не возьму… Твое здоровье…
11
… Вот, значит, чем мы за наши ночлеги платим… И за пиво, и за коньяк… И за килек, и за «художества» …
Солдаты, убитые страшно холодной зимой 41–го года… И вместе все похороненные…
А еще Сократ с цикутой… А еще 12-ый год… 812-ы, 612-ый… А уж на 612-ом году сколько большие люди заработали… Это не в сказке сказать… На 17-ом столько не зарабатывали… Только мне ли судить…
На 612-ый назначили теперь праздник преодоления смутного времени… Хотя оно тогда еще и не думало прекращаться… Только никому до этого дела нет…
Но я-то что же… Я-то тоже… Это ведь совсем здесь, совсем близкое… Не 400 лет назад… Братская могила… Памятник… Крокодилка… Крокодилкин дед…
Чему я радовался, когда лепил?
Но ведь радовался… И не деньгам радовался, не заработку, а работе… Как таковой. Самой по себе… «Художество», прости, Господи… «Связь времен» … Чепуха…
Тюленев не был ни циником, ни ремесленником. Просто он работать любил. И глину… И Аню. Теперь и Аню тоже…
… А мой дед…
Мой дед, правда, до этих морозов не довоевал… На него еще в августе похоронка пришла… И не похоронка даже, а «пропал без вести» … Неизвестно где… Дед танкистом был…
Осталась бабушка… И 41-ый год пережила, и 42-ой… И всю войну. И 47-ой…
Когда-то, Тюленев еще маленький был, в доме завелся радиоприемник. Кажется, назывался «Рекорд». Включали и слушали его довольно часто.
А в то время ввиду юбилеев и общего героического подъема часто передавали «Священную войну».
Маленькому Тюленеву тогда эта песня вообще-то нравилась. Громкая, решительная, торжественная… Героическая.
Но когда она начинала звучать по радио, ему надо было из любой точки комнаты бросаться к радиоприемнику и выключать его: бабушка не могла слышать – начинала плакать. Иногда тихо, иногда навзрыд. И долго не могла потом успокоиться…
12
Осень… Осень…
Очень осень…
Братская могила.
Список похороненных он помнил наизусть, еще раньше, чем начал лепить, выучил:
«Абрамов, Борисов, Ветров, Ильин, Курочкин – лейтенант …»
Ни одного не было старше двадцати двух… Он узнавал. Он, прежде чем начал лепить, все, что мог, узнал. По-теперешнему – совсем дети…
И еще один неизвестный боец…
Как мало они в этой жизни не увидеть успели… Хорошего… Только этот холод в 41-году…
Страшнее всего почему-то Тюленеву было думать, какие страшные морозы тогда стояли…
Так и погибли, не отогретые…
