Она играет. Идет дождь. Глухо звенят часы со стены.
…Сутилов подходит ко мне.
— Может быть, временное место есть какое-нибудь? — спрашиваю я.
— Зачем так унижаться? — говорит он.
— Мне в городе нужно, — говорю я расслабленно.
— А там, в Шамордине, — говорит он, — бывший женский монастырь. Там Толстой бывал. Можно про это статью написать, диссертацию…
Он даже улыбается. Он заглядывает мне в глаза, словно хочет полюбоваться на мою слабость. Крупные желтые зубы его обнажены в улыбке.
— Чудак, — говорит он, — я же добра тебе хочу. Я ведь любого туда не направлю… Чудак! Понимаю — Москва… А Калуга?.. Разве это город?
Он кладет руку мне на плечо.
— Я тебе честно скажу, — говорит он, — есть в городе одно местечко. Пятый класс. Но неужели ты, филолог, удовлетворишься этим? Городская школа… казарма… штамп… Затеряешься… А там ты — бог, царь, все. Все твое. Там грамотные нужны, а здесь — что? Я ведь специально тебя посылаю, — говорит он шепотом, — именно тебя… — и подмигивает. — Сюда я какую-нибудь дуру бездарную ткну, и сойдет.
Он совсем приблизился ко мне. Прощай, Калуга. Прощай, город. Не вышел наш роман. Прощай, незнакомая женщина, играющая Сен-Санса…
— Договорились? — спрашивает он.
— Нет, — говорю я.
— А что же ты поделаешь? — улыбается он.
— Почему это вы на «ты» со мной? — спрашиваю я.
И снова — руки на груди. Он презирает меня за слабость. Он отпускает меня на все четыре стороны.
— Черт с вами! — говорю я. — Найду другой город.
Он провожает меня к дверям. Широко распахивает их.
— Видишь? — говорит он.
Я вижу… Вижу. Вся приемная забита вот такими же, как я. Они смотрят на нас выжидательно. Они ждут своей очереди. Там даже такая красивая москвичка мелькает. Она вытягивает шею и подобострастно смотрит на Сутилова.
— Видишь? — смеется он. — Без кадров не останемся.
— Ну и черт с вами, — говорю я и иду через приемную, расталкивая своих коллег.
— Если надумаешь, — кричит он, — возвращайся, примем!
…И я вернулся.
Вещи мои лежат на зеленой августовской траве.
Чемодан и одеяло. И авоська с копченой колбасой. И тючок из зимнего пальто.
Мне немного смешно: сельский учитель. Чему я учить буду? Но здесь прекрасно!
Этот холм, мягкий и заросший, это высокое небо, этот полуразрушенный собор, несколько домишек вокруг… А там, за оврагом, — Васильевка, деревенька, похожая на растянувшуюся детскую гармошку.
Куда ты попал, мой милый, мой дорогой?
Мне немного смешно: у жизни свои планы, их не предусмотреть.
Откуда-то из-за деревни выглядывает испуганное и высокомерное лицо Сутилова. Он поглядывает настороженно: а не переменю ли я планов? А не смеюсь ли? Дам ли ему наконец покой?
Как хорошо! Как тихо! И солнце… Внизу, под холмом, счастливой подковкою изогнулась река. На горизонте — лес. Почему я отказывался ехать сюда? Не помню. Уже не помню… Солнце. Ранний вечер. И ни души. Что может быть лучше после грохота поездов, духоты вагонов, суеты большого города, тряских грузовиков, равнодушных чиновников?
Вещи мои лежат на зеленой августовской траве.
Вот здесь мне работать, в этом двухэтажном старинном кирпичном доме.
— У монахинь здесь трапезная была, — говорит мне Шулейкин, директор школы.
— Петухи поют, слышите? — говорю я, улыбаясь.
У Шулейкина маленькие добрые глаза. Он немного смущен. Это хорошо видно.
— Из университета к нам еще не присылали, — говорит он. — Университет — это не пединститут.
— Конечно, — говорю я значительно. — Впрочем, разве в этом дело? — говорю. — Университет, правда, дает больше знаний, но ведь дело-то в человеке…
— В душе, так сказать, — говорит Шулейкин.
— Конечно, — говорю я.
— В умении найти общий язык, — говорит Шулейкин.
— Еще бы, — говорю я.
Потом приходит завхоз.
— Готова квартира, — говорит он.
Мы берем по вещи каждый и идем по дорожке, и лопухи бьют нас по икрам.
— Хорошо у нас, — говорит Шулейкин. — Жаль, что в войну часть дубов повырубили…
— И так хорошо, — говорю я.
Он улыбается. Я улыбаюсь. Солнце садится.
Коридор каменного домика. Прямо — дверь. Небольшая комната. Белая. Большое окно с видом на реку и луг.
— Вот ваша келья, — смеется Шулейкин.
— Чудо! — говорю я.
— Здесь раньше жил монастырский казначей…
— Ого!
— Вид хороший, — говорит завхоз и уходит.
— А не боитесь глухомани? — говорит Шулейкин. — Серости не боитесь?
— Чепуха.
Знал бы он, как это прекрасно, когда солнце и простор… И нет дождя, проливного, осеннего…
— Тут у всех хозяйство. А вы что есть будете? Магазинов-то нету.
Прощупывает!..
— Буду пить молоко.
— Обзаведетесь хозяйством, — говорит Шулейкин. — Приживетесь. Невесту подыщем, — он смеется. — Не захочется уезжать. — Он говорит об этом недоверчиво и потом — тихо: — Народ здесь у нас не очень добрый. Вы это учтите.
— Чепуха, — говорю я.
Вот она, моя келья!..
— Ремонт сделаем, — говорит Шулейкин.
— Какой еще ремонт? Зачем?
— Дыры везде… Замерзнете…
— Чепуха.
— Это не чепуха, — мягко говорит он. — Пойдемте походим.
Мы идем с ним по поселку.
— А вон Виташа, — говорит Шулейкин.
Возле школы играют в волейбол.
— Виташа — это учитель, — говорит Шулейкин. — Виктор Павлович. Любит действовать исподтишка…
