Глосс оказался прав, большинство крупных построек не выдержало землетрясений, а то, что сохранилось каким-то чудом, застыло под столь немыслимыми углами, что готово было рухнуть при малейшем толчке, дожди и неизбежные пожары тоже изрядно потрудились на ниве разрушения Ксандара. То и дело в отдалении и поблизости слышался скрежет оседающих металлических конструкций, сдающихся времени, звон разбитого стекла и грохот обваливающихся стен. Из тяжелых, грозно свинцовых туч, видно, вылившись несколькими часами раньше, сейчас тужился, моросил до смешного жалкий дождь. И под его почти неслышный шорох в разных концах города раздавались одиночные выстрелы, очереди, взрывы, вопли и хохот. Вопили раненные или победители, было не разобрать. И те и другие крики сливались в торжественный гимн безумию.
Пахло дымом и строительной пылью, к этому 'аромату' примешивался изрядный оттенок разложения: гниющих тел, человеческих экскрементов и крови. Птицы, время от времени с шумом поднимающиеся с развалин, не справлялись с санитарной задачей.
Боги легко скользили по искореженным дорогам, используя левитацию для преодоления особенно крупных препятствий, грязи или луж, кое-где более походящих на новые озера. Лоулендцы внимательно изучали окрестности в надежде поскорее обнаружить тварь, ради встречи с которой пришлось посетить Эйдинг, но чувствовали лишь скрытое присутствие людей.
Первыми лоулендцы повстречали не расплетателя, а менее воспитанных и разумных, нежели глосс клана Вайдун, представителей местного населения. На большом перекрестке из подвала относительно сохранившегося дома, где некогда была кондитерская и, судя по веселым, еще не успевшим выцвести рожицам, детское кафе, выскользнуло семь человек. Они были разряжены в пыльную и грязную, но довольно новую, очевидно, полученную в ходе мародерского рейда, пеструю одежду. Закатывая глаза и странно подхихикивая, словно стая гиен, мародеры стали обходить богов, стараясь взять их в кольцо, поигрывая длинными ножами и пистолетами.
Оскалившись, один из 'стаи', самый крупный тип с длинными такими сальными, словно им вытирали жир со сковороды, волосами прошипел своей банде, не отрывая глаз от стройной фигуры богини:
— Кокнем мужика, баба моя.
В массах решение вожака встретили неодобрительным ворчанием, вернее, по первому пункту с сальноволосым все были согласны, а вот насчет дележки женщины нет. Красавицу, один взгляд на которую вызывал дрожь и неистовое перечное жжение в паху, хотел каждый и хотел только в единоличное пользование.
— Позвольте мне, господа, самой решать свою судьбу, — презрительно и жестко усмехнулась принцесса. Понимая, что со свихнувшимися под влиянием распада мира людьми говорить нет смысла, богиня легонько прошлась по ним, словно небрежно шлепнула, своей высвобождающейся от замков силой.
Все семеро дернулись, как пораженные электрическим током, и мешками повалились на дорогу, пуская слюни, мечтательно закатив глаза, и потряхивая дрожащими конечностями. Наверное, им грезилось что-то завлекательное настолько, что ни острые камни, ни куски стекла не заставили 'гиен' сменить позы.
— Впечатляющая демонстрация, — невольно передернув плечами, нарочито нейтрально констатировал Тэодер и убрал руки от маленьких пистолетов, пару из которых всюду носил с собой. Мысленно бог прикинул, что сам предпочел бы пустить пулю в лоб вместо такого наказания силой кузины.
Перешагнув через валяющихся на их пути мужиков, боги двинулись далее в умеренно быстром темпе, продвигаясь от центра города к окраине. Тэодер вел кузину в те кварталы, где даже в спокойное время до начала конца Эйдинга не чувствовал бы себя в полной безопасности и сам глосс, туда, где шли вечные стычки между париями, не принадлежащими ни к одному из кланов. Погрязшие в вечных распрях отщепенцы, как люди, так и оборотни всех мастей, не желали признавать вожаком никого даже под угрозой смерти. Тем людям, что ютились в Грязных Кварталах, некуда было идти, а, вынужденно оставаясь, они превратили свои улицы в охотничьи угодья для демонов.
— Покайтесь! Очистите душу перед Четырьмя! — взвыли где-то в развалинах здания, судя по осколкам витражей и еще не успевшей до конца улетучиться светлой ауре, некогда бывшего храмом в центре довольно широкой площади.
На большом обломке стены приплясывала краснорожая толстая баба с растрепанными волосами, настолько грязными, что они стояли дыбом без всякой поддержки сильного лака-фиксатора. Ее пышные белесые и бесформенные телеса бесстыдно мелькали в огромных дырах одеяния, некогда бывшего мешковатым ядовито-красным платьем в крупный белый горох. Баба подпрыгивала, от чего ее тестообразное туловище колыхалось, как желе, закатывала выпученные глаза и потряхивала неким подобием металлического колеса, разделенного на четыре сегмента, которое сжимала в исцарапанных, окровавленных ладонях. Босые, черные от грязи ноги топтали камни со слоновьим упорством, отбивая рваный ритм.
