– До дальнего края водораздела самое меньшее пять миль, даже шесть, если накинуть на извилины. Это полтора часа яростной гребли. Два с учетом задержек на промеры. Справишься? На веслах-то сидеть по большей части придется тебе. Оттуда шесть или семь миль, уже более легких. А потом… Что мы предпримем, когда доберемся до места?
– Предоставь это мне, – сказал я. – Твоя задача – доставить.
– Что, если видимость прояснится?
– После того как мы окажемся на Меммерте? Плохо, но стоит рискнуть. А если туман рассеется, пока мы будем в пути, это не страшно, от берега нас будет отделять несколько миль.
– А как насчет возвращения?
– На нас будет работать прилив. Если погода не изменится, сумеешь ты найти путь в тумане и в темноте?
– Темнота задачи не усугубит, если у нас будет свет, чтобы видеть компас и карту. Возьми фонарь из нактоуза, нет, лучше якорный огонь. А теперь дай мне ножницы и не говори десять минут ни слова. Ты пока все обдумай, а тем временем погрузи в ялик – только умоляю, ни звука! – немного еды, виски, шлюпочный компас, лот, якорный огонь, спички, малый багор, кошку и линь.
– Туманный горн?
– Да, и свисток тоже.
– Ружье?
– С какой стати?
– На уток охотимся.
– Идет. И оберни уключины ветошью.
Я оставил Дэвиса погруженным в карты и стал без шума исполнять данные мне поручения. Через десять минут на трапе показался мой приятель с улыбкой до ушей на лице.
– Я готов, – прошептал он. – Трогаемся?
– Да. Я тоже все обмозговал.
Последнее утверждение вряд ли было правдой, поскольку мне не удалось бы выразить в словах все за и против, что крутились у меня в голове. Я действовал, подчиняясь импульсу, но импульсу, основанному на рассудке и самую малость, быть может, на суеверии. Когда мы начинали нашу миссию, стоял туман, будет уместно, если в тумане она и закончится.
Когда мы бесшумно отвалили от яхты, было двадцать пять одиннадцатого.
– Пусть сам плывет, – прошептал Дэвис. – Отлив пронесет ялик мимо пирса.
«Дульчибелла» проплыла мимо и исчезла. Минут пять мы сидели, не шевелясь и не произнося ни звука, пока звук журчащей о стенки пирса воды не стих. Ялик, казалось, стоит на месте – так, наверное, экипаж летящего в облака шара считает, что корзина висит в воздухе, тогда как на самом деле она мчится в потоке ветра. Так и мы дрейфовали из Рифф-Гата в Зее-Гат. Лодка слегка покачивалась на волнах.
– Теперь на весла, – вполголоса скомандовал Дэвис. – Гребок длинный и ровный, но самое главное, ровный. Обе руки с одинаковой силой.
Я сидел на носовой банке, он – напротив меня, на кормовой; левая рука на румпеле, указательный палец правой опущен на расстеленный на коленях квадратик бумаги – то был фрагмент, вырезанный им из большой немецкой карты[85]. На средней банке лежали компас и часы. Его взор постоянно метался между тремя этими объектами: компасом, часами и картой, он не смотрел ни вперед, ни по сторонам, лишь иногда бросал быстрый взгляд на пробегающие вдоль бортов полоски пузырей с целью определить, поддерживаю ли я ровную скорость. Мои обязанности сводились к чисто механическим – мне предстояло стать эквивалентом ходовой машины, обороты которой могут быть подсчитаны и использованы при счислении навигатором. Руки мои двигались с регулярностью поршней, а прилагаемая к ним энергия отмерялась, как пар. Идеал сей труднодостижим, ибо смертный склонен полагаться на все чувства, которыми наделил его Господь, и не способен действовать с математической точностью, когда одно из них (зрение в моем случае) изменяет ему. Доказательством тому служили постоянные оклики Дэвиса «Левым!» и «Правым!», сопровождаемые журчанием воды от руля.
– Так не пойдет, слишком много рулежки, – сказал Дэвис, не поднимая глаз. – Греби ровно, но слушай меня. Ты видишь картушку компаса?
– Когда наклоняюсь вперед.
– Держи ритм, не нервничай, но всякий раз при наклоне бросай взгляд на компас. Наш курс зюйд-вест-тень-вест. Ты сидишь напротив, поэтому держи на норд-ост-тень-ост, ориентируясь на корму. Это нелегко, зато избавит нас от лишнего подруливания и освободит мне руку в случае надобности.
Я последовал указанию, хоть и не без труда, и постепенно наше продвижение делалось все ровнее, пока Дэвису совсем не стало нужды говорить. Единственными звуками стали теперь тихое шкворчание сковородки за левым бортом – это, как я знал, отдаленные звуки прибоя – да приглушенный скрип уключин. Я нарушил тишину лишь однажды, воскликнув: «Очень мелко», – когда правое весло коснулось песка.
– Не разговаривай, – скомандовал Дэвис.
