А теперь еще новое: смерть. Только этого и не хватало! Разумеется, Прометей с давних пор знал о смерти все, что следует и возможно о ней знать. Но одно дело — знать, и другое дело — даже для бога — видеть, причем видеть не отчужденно, не равнодушно.
Сперва — смерть Ипполиты. О ней рассказал Тесей. А Прометей вспоминал молодую женщину, пленительно живую, влюбленную женщину, в великолепных, напоенных мягкими ароматами лесах Кавказа, вспоминал такой, какой увидел се впервые. И вот — черви земные точат, превращают в прах это дивное тело.
Затем — Хирон, милый мудрый старец, скончавшийся у него на руках в ужасающих страданиях.
А теперь еще и Геракл. Прометей познал скорбь. Сердце его сжимала горечь утраты, он годами не видел героя, но знал: у него есть друг.
А еще больно было Прометею потерять друга и освободителя потому, что очень скоро стало ясно, как много значил он в Микенах, даже отсутствуя. Как много значил уже тот факт, что он существует, что может вернуться и потребовать к ответу. Когда весть о смерти его подтвердилась, когда, наконец, Эврисфей собственными глазами удостоверился на горе Эта, что от героя остался только пепел, — тотчас же был издан указ об аресте Алкмены, а также всех проживавших в Тиринфе и других ахейских городах сыновей Геракла. Однако в Микенах тоже существовала, видно, бесстрашная оппозиция: попавших в проскрипционные списки предупредили, и, пока явились за ними царские приспешники, им удалось выйти в море, бежать в Афины к Тесею.
Странное дело, Прометей не понимал и этого: выходит, обожествленный Геракл Пелопидам уже не страшен?!
Жизнь и смерть. С давних пор Прометей знал, что жизнь — это человечество; отдельный же индивидуум — смерть. Но теперь, приблизясь к жизни и смерти вплотную, совершенно не мог понять, почему люди держатся так, будто и не подозревают об этом — как будто смерть всегда есть удел других, как будто индивидуум — единственно сущее.
Таков уж был Прометей: чего не понимал, о том спрашивал. Нередко и переспрашивал. Он жил во дворце и, если не удавалось почему-либо сбежать к Кузнецу, честно отсиживал на заседаниях государственного совета. Так было заведено когда-то, и уклоняться от этого он считал неприличным. Никто не сказал ему, что давным-давно уже неприлично как раз его присутствие на совете, что оно стеснительно: еще бы, друг Геракла! Да и вообще — что ему делать здесь, какая от него кому польза!
Микенцы уже осознали после десяти бок о бок прожитых лет, что Великий Титан, в сущности, совершенно безвреден. Он действительно, как и сказал однажды, «добрый бог». Ну, а если так…
Большинство, в том числе и Атрей, было в конечном счете к нему безразлично. Есть — есть, нет — нет. Задает глупые вопросы — что ж, кому это вредит? Этакий придворный шут, надевший серьезную маску, так его и следует принимать. Олимпийцам, как видно, уже нет до него дела. А если так, то и нам все равно.
Однако существовал кое-кто, кому было не все равно. Калхант. Для него Прометей был конкурент — пусть даже такой безобидный, но конкурент, соперник! А престиж Калханта к этому времени сильно возрос. Он предсказал — и подтвердил целым каскадом новых небесных знамений, — что кичливая Троя падет. Лишь пепел и гарь останутся на ее месте!
У Калханта имелись все мозговые извилины, в полном комплекте. И он даже сам позаботился о том, чтобы после смерти Геракла теологические недоумения, связанные с Прометеем, опять встали на повестку дня. Калхант вновь допытывался, какова все-таки божественная генеалогия Прометея; бог терпеливо объяснял ему: он сын титана Япета и нимфы Климены, то есть внук Крона по старшей ветви. Ну, а как с восстанием титанов? — не унимался прорицатель. Прометей повторял: в восстании он не принимал участия, более того, сражался на стороне Зевса, даже брата своего младшего, Эпиметея, убедил принять сторону Зевса. Ну, а вообще — в каких он был отношениях с Зевсом? Прометей пожимал плечами:
— Нетрудно догадаться, отношения были неплохие. Да ведь я же помог и Афине через лоб его на свет появиться.
— Но ремесла ты получил от Афины. — Так рассудил Калхант, в духе олимпийской ортодоксии.
— А не кажется ли вам, людям, что, скорей, было наоборот?! Я-то куда раньше существовал, чем Афина!
— Небось ты глаз положил на богиню. Свидание на Олимпе подстроил. Вот Зевс на тебя и разозлился.
Прометей покраснел до слез:
— Как не стыдно! Неужто не известно здесь, что Афина — девственница?!
