Эта приключенческая повесть Всеволода Нестайко, вышедшая в свет в 1982 году, впервые переведена на русский язык. В ней автор рассказывает о школьной жизни Стёпы Наливайко, приехавшего в Киев из села, о его друзьях из шестого «Б» и фантастических путешествиях в прошлое и будущее вместе со старшим другом Чаком – старым клоуном и волшебником. Благодаря Стёпе и беспокойному духу казацких предков, живущему в его душе, читатель получает возможность увидеть Киев в разные исторические эпохи, начиная со времён Ярослава Мудрого и заканчивая двадцатым веком.Для детей младшего и среднего школьного возраста.
Любимой супруге моей Светлане с благодарностью за сочувствие и помощь.
Здравствуйте! Это я. Стёпа.
Кто я такой? Ну, для себя я – это я, конечно. Я – и всё. А для других…
Когда утром я умываюсь в ванной и смотрю в зеркало, оттуда на меня поглядывает лопоухий конопатый мальчик тринадцати лет, со щербатым передним зубом, с карими улыбающимися глазами, курносый и толстогубый, ещё и с ямкой на подбородке.
Таких лиц вроде бы и много, но есть в нём что-то такое, чего нет ни у кого.
Как говорит мой дед Грицько: «Как будто кто-то взял, когда тебя нарисовали, да и провёл рукой и всё
смазал – нарушил, так сказать, симметрию: одна бровь выше, вторая ниже, одна щека более толстая, вторая более худая, и рот улыбается как-то в одну сторону веселее, чем в другую».
Раньше я не очень приглядывался к себе. Потому что умывался в сенях над ведром, и зеркала там не было.
Вообще в зеркало я смотрелся, наверное, раз в три месяца, когда наша сельская парикмахерша Феодосия Макаровна стригла меня машинкой «под ноль». А в другое время свою «фотографию» я видел лишь изредка – то в пруду, то в луже, то в оконном стекле. Она мелькала, не привлекая моего внимания.
И вот только теперь, ежедневно умываясь перед зеркалом в ванной, я наконец разглядел себя как следует.
Я сказал вам, что у меня улыбающиеся глаза? Так и есть. У меня весёлый характер. О таких, как я, говорят: «Стоит показать палец – и он уже смеётся».
Но сейчас, глядя в зеркало, я замечаю в своих глазах какую-то необычную муть.
Как будто что-то там померкло.
Как будто тучка набежала и закрыла солнце.
Вы уже, наверно, поняли, что я жил в селе. И что теперь живу в городе.
А какое, скажите, настроение может быть у человека, проучившегося пять лет в одной школе, в одном классе, где всё было родным, знакомым, близким: и ученики, и учителя, и даже стены, – которого вдруг переводят в другую школу, в другой класс, где всё чужое, незнакомое, далёкое – и ученики, и учителя, и стены?!
А я так любил свой класс! Никогда бы в жизни не поменял его, если бы мой дорогой папочка не перешёл неожиданно в другой класс.
Прошлым летом приехал к тёте Наташе, нашей соседке, брат из Киева – доктор технических наук, член-корреспондент Академии наук Иван Михайлович. Врачи, видите ли, запретили ему ехать на курорт к морю, вот он и приехал в село к сестре. Познакомился с папой, беседовали-беседовали, «Реве та стогне» пели, и не только, и заинтересовался Иван Михайлович моим папой. А папа мой, между прочим, механик. В мастерской сельхозтехнику ремонтирует. Ну и к тому же вообще любитель мастерить: всё что-то напильником затачивает, сверлом скрежещет.
Смотрел-смотрел Иван Михайлович на папину работу, ахал-ахал, руками всплёскивал, и затем…
– Да вы же настоящий мастер золотые руки! Да вы же для нашей академической мастерской просто сокровище! Вы просто не имеете права закапывать свой талант! Вы – уникум! Таких, как вы, – один на десять миллионов! Каждый талант – это народное достояние, и использовать его надо только по назначению. Разбазаривать талант – это преступная бесхозяйственность. Вы просто не имеете права заниматься сельхозтехникой, когда можете послужить точной механике…
– Ну что вы, честное слово! Ну перестаньте! – пробовал унять его папа. – Давайте вот лучше… «Понад лу-угом зе-еле-еле-неньким, понад луго-ом…»
Но Иван Михайлович раскудахтался так, что никакими песнями сбить его уже было невозможно. Честно говоря, у папы моего действительно золотые руки. А через некоторое время после того как Иван Михайлович уехал, папу вызвал к себе председатель сельсовета. Папа просидел с ним всю ночь и пришёл утром бледный, взъерошенный и серьёзный.
Председателю звонили из района, а в район звонили из области, а в область из Киева.
Мама плакала, бабушка плакала, а дед Грицько ходил по хате и насмешливо хмыкал (он никогда не ругался, а только смеялся: когда радовался – весело, когда сердился – насмешливо).
– Скатерью дорожка! Давай-давай, езжай. Разогнался. Без него, видишь ли, не обойдутся. Меняй, меняй шило на мыло. Давай!
– Батько! Не терзайте моё сердце! – умоляюще прикладывал руку к груди папа.
– Большое дело опёнки! Ухватил, как шилом борща налил. А Оксану (это моя мама) бросаешь, значит? Будете, значит, в Киеве на выставке встречаться раз в год.
– У-у-у! – зарыдала мама.
– Ну что вы, батько! Что вы такое говорите?! – жалобно скривился папа. – Зачем бы я её бросал?! Заберу. И её, и Стёпку. Конечно. Кто я по-вашему?
– А что же она там, в Киеве возле тебя делать будет? В сферу обслуживания пойдёт? Разве что. Слава богу, есть с кого пример брать. Сонька Демиденко вон приехала – и не узнать: прямо артистка, с головы до пят только «лейбы» заграничные. Одной помады на губах французской на двадцать пять рублей намазано. Что же – давай! Догоняй!
