Николя в растерянности уставился на протянутую Бурдо бумагу. В левом углу стояла печать, подтверждающая одобрение означенных расходов, а справа от него тянулись колонки цифр, где указывалось все, вплоть до стоимости дня работы служащего полиции и городского стражника, а также итоговые суммы. Список чрезвычайных расходов, совершенных инспектором полиции Бурдо и его агентами, а также суммы, ушедшие на оплату карет и фиакров, на которых полицейские передвигались во время расследования, получился длинным. Подробно была обрисована деятельность осведомителей, проставлены гонорары Сансона и двух медиков из Шатле. Отдельной графой указаны расходы на поездку на Монфокон и в Вожирар, суммы, затраченные на оплату камер для старухи Эмилии и Семакгюса. Общая сумма составила 85 ливров, и Николя решил оплатить ее из денег, данных ему Сартином. Но, подсчитав наличность, обнаружил, что оставшихся у него луидоров недостаточно. Тогда он разделил их и половину протянул Бурдо.
— Вот задаток. И я постараюсь поскорее выплатить остальное. Давайте расписку.
Бурдо нацарапал несколько слов на обороте сметы.
— Я дам вам записку к Сартину, где изложу последние события, попрошу у него еще денег и письмо с печатью, чтобы надежно упрятать нашего Семакгюса в Бастилию. Вы возьмете надежную охрану и отвезете его туда. Я не боюсь, что он убежит; наоборот, я опасаюсь, как бы его не попытались убить: мы пока не знаем, с кем имеем дело. А я тем временем кое-что проверю. Забыл сказать вам, Бурдо, — я переехал. Сами понимаете, я не мог больше оставаться у Ларденов. К тому же сама госпожа Ларден буквально выставила меня за дверь. Так что в настоящее время я обретаюсь в доме Ноблекура, на улице Монмартр. Вы его знаете.
— Мой дом в вашем распоряжении, сударь.
— Я искренне благодарен вам, Бурдо, за предложение, но у вас и без меня полно народу.
Николя сел и начал писать записку Сартину. Желая поскорее прочесть письмо Изабеллы, он, попрощавшись с инспектором, вышел из Шатле и быстро зашагал в сторону Сены.
Подобно путнику, коего потребности естества побуждают к полуденному отдыху, хотя время и торопит его, архангел встал между миром, превращенным в руины, и миром возрожденным.
У ног Николя текла Сена. Стоя на каменистом берегу, покрытом смесью снега и застывшей грязи, сквозь которую местами проступали жирные лужи ила, он смотрел на серые бурные воды, пытаясь определить, с какой скоростью они движутся. Стволы деревьев, выдранные с корнем в верховьях реки, то показывались над пенными волнами, то вновь уходили на глубину. Встречное течение вздыбливало воду, и она, словно морской прибой, выплескивалась на скользкий обледенелый берег. Николя закрыл глаза, и ему почудилось, что перед ним плещется океан. Раскинувшие крылья навстречу потокам воздуха морские птицы, с резкими криками парившие над водой, высматривая, не несет ли течение какую-нибудь падаль, усиливали впечатление океанского побережья. И только запахи, исходившие от рыхлого, налившегося грязной водой ила, рассеивали иллюзии. Созерцание реки не прогнало осаждавшие Николя сомнения. Он в третий раз перечитал письмо Изабеллы. Буквы по-прежнему прыгали у него перед глазами. Он не понимал, что означало ее послание: оно казалось тревожным, путаным и противоречивым.
«Николя,
Я доверяю это письмо Риботте, моей горничной, она отнесет его в почтовую контору Геранда. Молю Господа, чтобы оно до вас дошло. После вашего отъезда отец постоянно пребывает в дурном настроении и неустанно следит за мной. А вчера он слег и не говорит, что с ним. Я велела позвать аптекаря. Не знаю, что и думать о той ужасной сцене. Отец любил вас, а вы уважали его. Как могло случиться, что вы поссорились?
Поверьте, мне очень грустно, что нас снова разлучили. Не знаю, правильно ли я поступаю, говоря вам, что ваш поспешный отъезд вверг меня в неизбывную тоску. Единственным утешением мне служит уверенность в вашей ко мне привязанности. Но я уверена, что ваша нежная и великодушная душа не станет преследовать сердце, которое не может свободно предаться своей склонности. Ну вот, я и сама не знаю, что говорю. Прощайте, друг мой. Пишите мне, ваши письма помогут мне развеять охватившую меня печаль. Или нет, лучше забудьте меня.
Замок Ранрей, 2 февраля 1761 года».
