— Я думаю, что этот текст продолжает развивать образ варвара, обращенного в христианство. Базофону очень нелегко понимать духовный язык. Для него быть назореем — это иметь сильные руки. Но что мне кажется весьма поучительным, так это постоянное обращение к Иосифу-плотнику. Молодой человек заинтересовался чисто прагматическими уроками своего учителя. Там, где мудрейшие патриархи потерпели полное поражение, покровитель плотников достиг успеха. Словом, Базофон приобщается к цеху мастеров обработки дерева. Он получает палицу — знак, что время ученичества для него закончилось. Посмотрим, куда приведет нас этот драгоценный подарок.
Но в этот самый миг дверь в зал святого Пия V отворилась словно под напором сильного ветра. От неожиданности присутствующие повскакивали со своих мест. Вошел швейцарский гвардеец с алебардой в руке, потом немного посторонился, пропуская священнослужителя, с которым до сих пор мы не имели чести встречаться, преподобного отца Жозефа Мореше, французского иезуита, профессора богословия на католическом факультете Парижского университета, известного своими трудами по древнему христианству, в частности, по иудео-мессианству. Маленький, сухопарый, мускулистый, с живым взглядом, он мелкими шажками пересек зал, сдержанно поклонился кардиналу, обменялся дружеским рукопожатием с монсеньором Караколли, приветствовал легким наклоном головы профессора Стэндапа и, к изумлению трех первых, упал в объятия Сальва.
— Как я рад снова с тобой увидеться, дорогой Адриан! А ты все разгадываешь загадки? Как только я узнал, что ты в Ватикане, сразу же поспешил сюда. Это правда — то, что сообщила “Стампа”?
— А что сообщила “Стампа”? — поинтересовался нунций, которого встревожила мысль, что какая-то светская газета оказалась лучше осведомленной, чем “Оссерваторе романо”.
— Что вы обнаружили рукопись, которая может расшатать устои христианства! Ни больше, ни меньше! Забавно, правда?
Отец Мореше соединял ум с чувством юмора, из-за чего казался умным вдвойне. Сальва и он отсидели часть своего университетского курса на одних скамьях Сорбонны. Получив дипломы лиценциатов по философии, первый пошел на факультет медицины, второй — в семинарию иезуитов, чтобы завершить там свое начальное образование. Потом их пути нередко пересекались на маршрутах их жизненных путешествий. В частности, когда Сальва руководил психиатрической лечебницей в Вильжюифе, два старых приятеля часто и долго вместе размышляли о последних достижениях в области психологии, углубляясь в самые ее дебри и упрекая Карла Густава Юнга за то, что он ввел психею в сложнейший калейдоскоп гуманитарных наук.
Позже, когда Сальва увлекся изучением тайных китайских обществ, Мореше помогал ему переводить самые трудные тексты, так как в свободное время сумел изучить кантонский вариант китайского языка. Словом, они были друзья с давних пор, и никакие раздоры никогда не омрачали их удивительного взаимопонимания. Конечно же, Мо-реше знал, что Сальва неверующий, что религия и метафизика интересовали его лишь как проявления того, что он именовал “человеческим гением”, “но в конечном счете что такое Бог?” — часто спрашивал себя ученик Лойолы.
Монсеньор Караколли с большим уважением относился к отцу Мореше, чьи произведения он читал. Поэтому ему было приятно с ним увидеться. Раньше им приходилось иногда встречаться на научных коллоквиумах. Караколли высоко ценил искусство, с каким иезуит умел перед лицом своих оппонентов рассмотреть с неожиданной стороны сложную теологическую проблему. Но разве это умение не присуще всем его собратьям по религиозному ордену?
— Если Его Высокопреосвященство не имеет возражений, то, возможно, ученому профессору Мореше будет дозволено принять участие в нашем слушании? — предложил нунций.
— Nihil obstat[36],— согласился кардинал, и на его тонких губах гурмана промелькнула чуть заметная улыбка.
В этом месте читатель имеет полный резон удивиться. Почему все-таки почтеннейший префект Святой Конгрегации изъясняется только на латыни и при этом пользуется лишь фразами, пригодными разве что красоваться на розовых страницах популярного словаря,— по причине суетного тщеславия или из-за какого-то снобизма, присущего священнослужителям его ранга? Во всяком случае создалось впечатление, что кардинал делает это не из чувства юмора, просто он смертельно устал от всего, и в первую очередь от проблем, связанных со сложностью человеческих отношений. Какой цели служила его латынь — была она для него своеобразным убежищем или он маскировал ею свое желание как можно раньше уйти на вечный покой?
Или за этим заслоном из простейших цитат прятались какие-то иные мысли, более сложные.
Отец Мореше уселся напротив сиятельного лунатика, справа от Сальва. И поскольку никто больше не изъявлял желания высказаться по поводу “Жития”, профессора попросили продолжить перевод, что он и сделал, похожий на мумию, которую во исполнение какого-то непонятного ритуала усадили на стул.
