— Тогда я выдвигаю другую гипотезу,— продолжал размышлять Сальва,— Это свидетельствует, что Y и Z одно и то же лицо, что этот человек жил в шестнадцатом веке в Венеции, что он был писателем и пользовался вульгарной латынью. Экспертиза отца Грюненвальда нам это подтвердит. Что касается Икса, подменившего документ, то какой эпохе принадлежит он? Тоже Cinquecento[46]? Или нашей с вами? Или он жил в одном из веков, отделяющих Cinquecento от нашего?
— Я полагаю,— сказал Мореше,— что рукопись шестнадцатого века уже находилась в Ватикане и Иксу оставалось только переложить ее из одной папки в другую. Однако он должен был знать о ее существовании. Значит, это человек осведомленный, специалист.
— Да, конечно же,— согласился Сальва.— Специалист, который потом так сумел запутать следы, что исследователям нашей эпохи понадобились годы, чтобы их отыскать.
— Благодаря вам,— заметил нунций.
— Разрешите, ваше преосвященство, скромному офицеру полиции вмешаться в ваши ученые разговоры,— прервал его комиссар,— Но каким образом все эти рассуждения могут нам помочь при разрешении проблемы исчезновения этого англичанина... этого профессора...
— Стэндапа. Да, кстати о Стэндапе,— вмешался в разговор Караколли, который до сих пор молчал, неспособный что-либо возразить Сальва.— Дело в том, что профессор Стэндап не мог не распознать подделку. Возможно, это его очень рассердило, и в данный момент он уже находится в Лондоне. Разве не говорят: “Уйти по-английски”?
— Монсеньор,— заметил Сальва,— вы забываете, что в его комнате все было перевернуто вверх дном. Все его личные бумаги в целости и сохранности, но в каком состоянии!
— Вот как! — вскричал комиссар Пепини.— Я ничего не знал об этом очень важном факте. Значит комната пропавшего была обыскана?
Пришлось рассказать ему все подробности. На этой почве командор почувствовал себя более уверенно, что позволило ему вновь обрести авторитетность.
— Ваше преосвященство,— сказал он, выпятив грудь,— вы занимайтесь себе своими учеными трудами, но я прошу вас, оставьте полиции расследовать дело этого английского профессора, чье поведение мне кажется подозрительным. У нас свои методы. Наши люди — лучшие ищейки во всем мире. К слову, позволю себе заметить, что слава Скотланд-Ярда сильно преувеличена. Кстати, Шерлок Холмс, он же никакой не...
— Пепини,— прервал его нунций,— держитесь как можно дальше от прессы. Кража в Ватикане! Вы себе представляете? Как это по-французски, des gorges brulantes[47], не так ли?
Договорились этим на сегодня ограничиться. Тогда Адриан Сальва и отец Мореше решили опять посетить Ватиканскую библиотеку, чтобы узнать о результатах экспертизы, сделанной немецким доминиканцем. Они нашли его в состоянии величайшего возбуждения, мало соответствующего достоинству, с которым всегда держался тевтон.
— Господа! Невероятно! Колоссальная неожиданность и возмутительный скандал!
Его успокоили, после чего он объяснил причину своей взволнованности.
— За всю свою практику работы библиотекарем я никогда еще не был до такой степени огорчен. Моя порядочность поставлена под сомнение. Я сам уже в ней не уверен. Представьте себе, что кто-то не только обманным путем вынимал первоначальную рукопись из папки “Scala Coeli”, но он ее изуродовал. Я утверждаю: изуродовал!
На глаза ему навернулись слезы. Он сгорал со стыда.
— Пусть бы только подменили папки — это еще куда ни шло! Но чтобы содержимое папки вынесли из Ватикана, при моем полном неведении, чтобы с ним потом бессовестно манипулировали и тайно положили папку на место, а я опять же ничего об этом не знал,— это уже переходит все границы! Сегодня же вечером я подам прошение об отставке. Моя честь посрамлена.
Адриан Сальва попросил его объяснить подробнее. Вместо ответа отец Грюненвальд протянул ему несколько исписанных листов — результаты научной экспертизы документа. Из них следовало, что первые главы датировались тринадцатым веком, последующие, вне всякого сомнения, были написаны в шестнадцатом и наконец самые последние переписаны совсем недавно. Переплет рукописи был сделан за несколько месяцев до того, как ее нашли. Исследование показало, что средневековые листы были обрезаны, чтобы сровнять их с листами шестнадцатого века и современными. Кроме страниц, относящихся к тринадцатому веку, все остальные были переписаны на венецианской бумаге, отмеченную водяным знаком, внутри круга с виньеткой наверху.
— Теперь все понятно,— сказал Мореше.— Первоначальный текст подвергся изменениям дважды: впервые в шестнадцатом веке, во второй раз — в наши дни.
— Нанесем еще один визит графине Кокошке,— сразу же решил Сальва.— А вы, святой отец, не отчаивайтесь. Я, кажется, начинаю понимать, что все это значит. Ваши профессиональные качества библиотекаря здесь ни при чем.
