Аллитерация
В отличие от стихотворений «Вновь я посетил» Пушкина и «На посев леса» Боратынского, в «Завещании», которое иногда сравнивают с этими стихотворениями, лирический герой взаимодействует со своим потомком, а не просто воображает его. Возможно, поэтому он предстоит перед смертью с радостью и интересом, а не с горечью или грустью, которые чувствуются у Боратынского и у Пушкина. По мере того, как лирический герой Заболоцкого эволюционирует от безжизненного кристалла до частички вещества в руке дальнего потомка, он являет себя одновременно как источник индивидуальной идентичности и как полностью интегрированный аспект природы.
Человек и природа – это единство, и говорить всерьез о каком-то покорении природы может только круглый дуралей и дуалист… выражение «покорение природы»… [унаследовано] из языка дикарей. Энгельс, Вернадский, Циолковский хорошо разъяснили нам подлинную суть этого явления. Жаль, что в мою книжку не вошли многие из тех вещей, которые уточняют мой взгляд на эти вещи.
На основе вышеизложенного мы можем выделить три основных элемента в философии бессмертия Заболоцкого: (1) концепция смерти как трансформации, с изменением формы, но не с полным уничтожением индивидуальной личности; (2) вера в сущностное единство бытия внутри природы, прямая связь между живым и мертвым, органической и неорганической материей; и (3) иногда неуверенное ощущение прогресса в форме способности человека обустраивать и совершенствовать природу, и столь же неуверенное ощущение потребности человека в этом.
В этих принципах отражена вера поэта в то, что он называл «монизмом», и о котором рассказывал в длительных беседах с Николаем Чуковским в конце 1940-х – начале 1950-х годов. Позитивный оттенок, свойственный термину «монизм» в советском контексте, наверняка был не лишним для Заболоцкого, с его политически сомнительным прошлым. «Отец русского марксизма», Георгий Плеханов использовал термин «монистический» в названии одного из своих наиболее влиятельных произведений «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю». Другой советский «отец», «отец советского ракетостроения», Константин Циолковский опубликовал брошюру под названием «Монизм Вселенной», которую Заболоцкий получил в начале 1930-х годов от самого автора и которую прочитал «с особым вниманием и интересом» [Степанов 1965: 18]. К тому же большевистский мыслитель-утопист Александр Богданов написал в начале века ряд статей под названием «Эмпириомонизм», с которыми Заболоцкий мог бы быть знаком[259].
Однако мы не считаем, что монизм Заболоцкого был не более чем политически целесообразным камуфляжем с целью защиты от нападок. Предположить это означало бы отрицать метафизический поиск, свойственный его творчеству с самого начала. В конце концов, разве не Декларация ОБЭРИУ в 1928 году побуждала читателей искать откровения высшей духовной истины через познание конкретных предметов, то есть через «монистическую» связь духовного и материального? И в 1929 году в «Столбцах» Заболоцкий начал воплощать этот поиск в поэтическую форму.
Поясняя употребление Заболоцким термина «монизм», Николай Чуковский рассказывает, что они с поэтом «по русскому обыкновению, часто “философствовали”», нередко за полночь, за бутылкой (или не одной) «Телиани». На этих посиделках Заболоцкий «неизменно объявлял себя “материалистом” и “монистом”».
