Гораздо важнее, что на степных просторах нашлось место такому важному понятию, как взаимовыручка. В бою это ценится гораздо выше знаний придворного этикета и включает в себя гарантию, которая давалась боевому товарищу, ставшему жертвой предательства. Если его не могли спасти, то за него следовало отомстить нарушителям закона гостеприимства. Противники монголов на это возражали, что на войне убивают и что обман, ныне называемый дезинформацией, дозволен, что те, кто не участвовал в убийстве посла, не виноваты, а следовательно, не несут за чужой поступок ответственности.
На это монгольское правосознание возражало, что смерть на войне действительно естественна, ибо «за удаль в бою не судят». Более того, самым доблестным противникам, попадавшим в плен, предлагалась не только пощада, но и вступление в ряды монгольского войска с правом на выслугу. К сожалению, любая война предполагает насилие. Оно заложено в самой ее сути, поэтому, стоит ли обвинять Чингисхана и его войско в жестокости при ведении боевых действий? Путь воина не устлан цветами. Он покрыт трупами врагов и тех, кто попал в горнило войны случайно. Но говорить о том, что Великий хан получал наслаждение от кровопролития, от необходимости устрашать, однозначно преувеличение. В то время это было необходимостью, и Чингисхан четко придерживался его правил и условностей. К сожалению, монголам обычно принято приписывать полное уничтожение «цветущих земледельческих цивилизаций», тотальное разрушение городов и даже изменение ландшафта — превращение оазисов в пустыни. Однако известно, что сам Чингисхан не раз говорил: «Никогда не используй насилие прежде других мер».
Монголы никогда не стремились к тотальным разрушениям и террору, не проявляли какой-либо особой жестокости. Хотя любые войны во все времена были отнюдь не гуманными. Конечно, были и реки крови, и развалины, и толпы пленных — на войне как на войне. Современники Чингисхана свидетельствуют: он говорил, что высшее наслаждение и блаженство человека состоит в том, чтобы подавить возмутившегося, победить врага, вырвать его с корнем, гнать побежденных перед собой. Отнять у них то, чем они владели, видеть в слезах лица тех, которые им дороги, ездить на их хороших лошадях, сжимать в объятиях их дочерей и жен… Эти слова великого завоевателя показывают, что для Чингисхана были важны результаты победы; его манили не удалые забавы, не слава, даже не власть, а обладание плодами победы над врагами, когда обретаются новые блага жизни.
Чингисхан никогда не практиковал жестокость ради жестокости и своими приказами запрещал бесцельное уничтожение мирного населения. За нарушение этого приказа во время войны в Персии один из лучших его воевод, Тогучар, подвергся строгому наказанию. Население добровольно сдававшихся городов обыкновенно щадилось и только облагалось умеренной данью. Крупные налоги взыскивались лишь с богачей — вот таким дифференцированным был подход. Кстати, духовенство освобождалось от каких бы то ни было налогов и натуральных повинностей. Но в тех случаях, когда население городов оказывало монголам сопротивление, оно истреблялось поголовно, за исключением женщин и детей, а также художников, ремесленников и вообще людей, обладавших техническими знаниями, которые могли быть полезны монгольскому войску.
Да, террор применялся с беспощадной последовательностью, но исключительно к населению восставших городов и областей в тылу войска. Этому имелось здравое объяснение — только таким образом можно было обеспечить спокойствие в тылу армии, слишком малочисленной для того, чтобы выделить крупные гарнизоны для завоеванных городов. Такой образ действия вызывался «военной необходимостью», которую европейцы практиковали в еще более грандиозных размерах, чем Чингисхан. При этом европейцы почему-то склонны считать своей монополией жесткое отношение в подобных ситуациях. Кстати, другим в таком праве они отказывали.
Поэтому в оценке приписываемых Чингисхану и монголам жестокостей необходимо принимать во внимание два важных обстоятельства. Первое — это то, что он жил не в XIX и не в XX веке, а в XII–XIII. Поэтому судить о нем следует в соответствии с правилами его эпохи. Она, равно как последующие за ней столетия, не была идиллическим веком человечества, об этом свидетельствуют многие исторические факты. Поэтому, сравнивая Запад и Восток, необходимо указывать, о каком периоде идет речь. Ведь так называемые «фундаментальные ценности» появились на Западе только после Второй мировой войны. Если же проследить историю Запада на всем ее протяжении, то сравнение будет явно не в пользу Запада. Взять, к примеру, Филиппа II Августа — короля Франции, который в 1209 году практически уничтожил все население Прованса. В исторических хрониках сообщалось, что общее число его жертв исчислялось сотнями тысяч. Удивительно, что этот король не получил прозвища Кровавого, Ужасного или хотя бы Грозного, подобно Ивану IV, которого назвали так за несравнимо меньшие злодеяния.
