Лишь через несколько месяцев Александр, «томимый (по загадочному выражению Н. К. Шильдера) предчувствием близкой кончины», поручил митрополиту Филарету составить манифест о назначении великого князя Николая Павловича престолонаследником, запечатал манифест в конверт, на котором собственноручно сделал надпись: «Хранить в Успенском соборе с государственными актами до востребования моего, а в случае моей кончины открыть Московскому епархиальному архиерею и Московскому генерал-губернатору в Успенском соборе прежде всякого другого действия».
Филарета удивила таинственность: как согласовать восшествие на престол, которое вероятнее всего могло произойти в Петербурге, с манифестом, тайно хранящимся в Москве? По его настоятельному совету были сделаны три копии манифеста, кои направили в Петербург — в Государственный совет, Синод и Сенат.
Многие исследователи считают, что поведение Александра в этом деле было весьма загадочным. Г. Василич, автор книги «Император Александр I и старец Федор Кузьмич», весьма прозрачно намекает в связи с этим, что император находился в состоянии, близком к психическому расстройству, и приводит в подтверждение своего взгляда слова современников о том, что в то время государь пребывал «как бы в душевном затмении», которое Меттерних в своих записках назвал «утомлением жизнью».
Однако можно с уверенностью сказать, что психического расстройства (в том смысле, в каком предполагает Г. Василич) не было. Об этом свидетельствует все дальнейшее поведение императора — вплоть до таганрогской драмы. Что же касается «душевного затмения», «утомления жизнью», так же как и увлечения архимандритом Фотием, то все это вполне гармонирует с постепенно укреплявшимся в душе императора намерением удалиться от мира сего под влиянием все более охватывающего его мистицизма.
Следует отметить, что обнародование манифеста о передаче права престолонаследия Николаю Павловичу являлось само по себе весьма решительным шагом. Александр, не отличавшийся, как известно, сильной волей, заколебался. Одно дело высказывать в кругу родственников и близких друзей намерение оставить трон, а другое — опубликование манифеста, — это представлялось ему чем-то вроде пролога к своему собственному всенародному отречению.
Прежде чем закончить рассмотрение первого вопроса, обратим внимание на следующие строки из дневника императрицы Александры Федоровны, супруги Николая Павловича, написанные 15 августа 1826 года во время коронации в Москве: «Наверно при виде народа я буду думать о том, как покойный император, говоря нам однажды о своем отречении, сказал: «Как я буду радоваться, когда я увижу вас проезжающими мимо меня, и я, потерянный в толпе, буду кричать вам «ура!».
Итак, имел ли император Александр I намерение оставить трон и удалиться от мира?
На этот вопрос можно с полным основанием ответить: да, безусловно, он имел намерение отречься от престола.
Можно не без оснований предположить, что весной и летом 1825 года, во многих отношениях знаменательного, Александр почувствовал прилив энергии, достаточный для того, чтобы привести в исполнение свой замысел — уйти от государственных дел. И он начал действовать!
1 сентября он выехал из Петербурга в Таганрог. Отъезд был связан с болезнью супруги императора Елизаветы Алексеевны. Врачи настоятельно рекомендовали ей прожить зиму на юге. Правда, никто из врачей не советовал ей именно Таганрог, они указывали на Италию, южную Францию или, на худой конец, южную Россию (например, Крым). И уж вряд ли, говоря о юге России, кто-либо из них имел в виду побережье Азовского моря, славящегося своими ветрами, а в зимнюю пору и стужами да снежными заносами. По-видимому, Таганрог был выбран самим императором, побывавшим там еще в мае 1818 года.
Как бы то ни было, отъезд состоялся, причем, как отмечает Г. Василич, «при совершенно исключительных обстоятельствах».
В далекий путь Александр отправился один, без свиты. Он покинул свой Каменноостровский дворец. Стояла ночь. Улицы столицы были пустынны. На Троицком мосту государь приказал кучеру Илье Байкому остановиться, помолился на крепостной собор Петра и Павла, затем, любуясь видом Зимнего дворца и набережной Невы, проговорил:
— Какой прекрасный вид, какое великолепное здание!
«Заметно было, — вспоминал кучер, — что эти слова он произнес с каким-то глубоким чувством и скрытым предчувствием…»
В пятом часу коляска подъехала к Александро-Невской лавре. У входа императора встретил митрополит Серафим, архимандриты, монашеская братия. Александр в фуражке, шинели и сюртуке, без шпаги, поспешно вышел из коляски, приложился к кресту, был окроплен святой водой, принял благословение от митрополита и, приказав запереть за собой ворота, направился к собору. Монахи пели тропарь: «Спаси, Господи, люди Твоя». Войдя в собор, государь остановился перед ракою святого Александра Невского.
«Когда наступило время пения св. Евангелия, — пишет историк Н.К. Шильдер, — император, приблизившись к митрополиту, сказал: «Положите мне Евангелие на голову» и с сими словами стал на колени под Евангелие».
