«Я осмеливаюсь снова взяться за перо, чтобы передать Вам, государыня, с хорошей оказией подробности, о которых узнала во время моего путешествия. Я сейчас же испытала чувство сожаления, что Ваше величество не узнали о них прежде, так же как и обо всех других письмах моего мужа, которые предшествовали этим, и здесь мое сожаление еще возросло после всех новых данных, которые я узнала, и после того, что я убедилась, что несколько лиц, приближенных к императору, подозревали и скрывали вещь, которую мой муж мог один заметить более несомненно, чем другие. С его столь преданным сердцем, любившем императора в течении 29 лет кряду, с полным самоотречением, он не мог менее чем кто-либо другой — по крайней мере я так думаю — ошибиться по поводу того, что происходило в его прекрасной душе. Благосклонность, с которой Вы соизволили, государыня, выслушать меня по поводу отрывка из одного письма моего мужа, которое я по тогдашним обстоятельствам предпочла не показывать Вам во всей его полноте; та доброта, с которой Вы изволили мне ответить, и от которой, несмотря на тот момент, ничто не ускользало, останется в моей памяти, пока я буду жива; и потому я говорю самой себе теперь, что я не должна бояться ознакомить с моими письмами (т. е. мной полученными) мать наших государей, которая не посетует на меня за мое решение сообщить ей известие тяжелое, но которое она сможет доверить тому, который, быть может, найдет для себя выгодным узнать интимное наблюдение, сделанное над душевным настроением нашего возлюбленного императора. Я должна добавить, что мой муж не знает и никогда не узнает, что я пишу это письмо и что я пересылаю Вам, государыня, его письма, содержащие в себе сообщения, которые он никогда не подумает Вам сделать. Но меня утешает мысль, что то, что он видел и что составляет его глубокое убеждение по этому поводу, не будет утеряно; я осмеливаюсь Вам это доверить и Вы сделаете из этого то употребление, которое небо, Ваша мудрость и Ваше знание нашего нового государя Вам подскажут. Умоляю Вас, государыня, сохранить для меня эти последние письма моего мужа о несчастий с нами случившемся, или же, если Ваше величество сочтет лучшим — передать их запечатанными моей матери…» «Прошу Вас видеть, государыня, в этом письме… мое преклонение перед Вашей добродетелью, мою веру в Вашу душевную силу, а также уверенность, что Вы никогда никому не откроете содержание этого письма».
Что все это означает? Какие данные, о чем княгиня узнала? Что подозревали и скрывали приближенные к Александру лица? Какие письма своего мужа княгиня Волконская читала и пересылала императрице Марии Федоровне? Кто мог найти для себя выгодным знать интимные наблюдения Волконского?
Одно несомненно: речь идет о какой-то важной тайне, о которой Волконский был более осведомлен, чем другие окружавшие императора лица. Однако эти лица тоже что-то подозревали, и их подозрения явились неприятной неожиданностью. Очевидно также, что тайна была интимного характера, а не политического и не имела отношения к каким-либо революционным или военным заговорам, так как в последнем случае главным лицом, обо всем осведомленным, был бы не Волконский, а барон Дибич. Кроме того, тайна эта несомненно касалась пребывания государя в Таганроге: это явствует из самого письма княгини Волконской, — она пишет о письмах, полученных из Таганрога, от мужа, о данных, собранных ею по дороге, о приближенных к императору, очевидно, находившихся в Таганроге.
А какая тайна могла быть у Александра в бытность его в Таганроге? Ведь известно все, связанное с его пребыванием в этом городе. Одного мы не знаем — содержания его частных бесед с императрицей, Волконским, Виллие и Тарасовым. Только они неоднократно оставались с ним с глазу на глаз…
Какую роль могли играть в исчезновении Александра лейб-медик Виллие и доктор Тарасов?
Привлечение к «делу» одного из них, а может быть, и обоих было крайне необходимым.
Выходец из Шотландии, спокойный и сдержанный Виллие мало чем себя выдал, разве что своим дневником, написанным задним числом, да согласием совершенно стушеваться после подписания протокола вскрытия тела до самого привоза тела в Бабино. По тому официальному положению, какое он занимал, он, конечно, должен был играть первенствующую роль в событиях после 20 ноября, между тем о нем никто нигде не упоминает, и даже наблюдение за перевозом тела Елизавета Алексеевна поручила не ему, а Тарасову. Это настолько удивительно, что можно было подумать, что Виллие вообще куда-то исчез после драматических событий во дворце. Но тем не менее он оставался в Таганроге, а затем следовал с печальным кортежем до Петербурга.
