Когда он очнулся, в комнате никого не было. Горела лампа, а на столе лежала записка от костромской юдифи: «Можешь оставаться здесь до утра. Уходя, захлопни дверь. С приветом». И шли подписи… обеих провинциалок.
Только когда студент спустил ноги с кровати – он почувствовал острую боль. От этой боли и ужаса он покрылся потом. Затем медленно опустил руку – и в темноте нащупал свежий шов.
Провинциалки всегда хорошо учатся, и та, из Костромы, готовилась стать отличным хирургом. Операция была сделана безукоризненно – его кастрировали по высшему классу.
Может ли пожарник быть без шланга, ключник без ключей?
Я привел только первые примеры, пришедшие в голову. Может ли Дон Жуан жить без…?
Он висел в ванной, лицом к зеркалу, прикусив язык. Он был из Одессы, из веселого южного города, где ценят шутку. Видимо, он понял весь комизм ситуации – и напоследок успел показать себе в зеркале – язык!
После Дон Жуана захотелось чего-то утонченного…
– О любви к гравюре, – объявил писклявый мужской голос. – Я слыхал этот рассказ от знаменитого артиста… Так что вообразите вместо жалкого моего голоса – великолепный бас.
В тот год я готовил Гамлета… Я изучил все о Шекспире. В это время мы были на гастролях в Петербурге. Тогда еще это был Петербург, так как не вся старая интеллигенция вымерла…
Пришел я в гости к художнику В., с которым мы и пропьянствовали всю белую ночь. Я рассказал ему о своем Гамлете, и тут он мне предложил:
– А не хотите ли поглядеть на потрясающую гравюру: артист Гаррик, – да, да, сам великий Гаррик из восемнадцатого века, – в роли Гамлета у бюста Шекспира?
У меня дыхание перехватило!
И вот мы в какой-то петербургской трущобе. Встречает старикан, открывает невообразимый сундук и вынимает… такое может быть только в Петербурге! Гравюра: актер Гаррик, этак подбоченясь, стоит у бюста Шекспира. Гаррик – очень хорош, но бюст Шекспира! Сразу спрашиваю:
– Сколько?
– Пять тысяч, – отвечает старикан, – это ее цена.
Да я и сам вижу – ее цена. Но дорого! Я любил тогда пить, жить, любить. Пять тысяч! Я представил свалку бутылок водки – и отказался.
Я вернулся в Москву, но уже никак не мог отделаться от видения: стоит Гаррик, стоит, проклятый, и рядом – как живой, Шекспир! И понял – не могу жить. Дайте мне этот угольный сумрак! Дайте мне это лицо Шекспира! Какой-то расхристанный, лохматый Шекспир, и с таким веселым выражением! Клянусь, этот бюст лепили с натуры! Подайте мне этого беспутного Шекспира! Хрен с ней, с водкой. И я решил ехать. Весь следующий день я собирал деньги. Потом взял билет на двадцать третье… Было двадцать первое июня…
На следующий день началась война. А дальше – смерть, кровь, гибель. Стыдно сказать, но всю войну я помнил о гравюре.
Кончилась война – и я сразу приехал в Ленинград. Город, мой любимый город, был ужасен – в развалинах. Я пошел к художнику В. – узнать адрес старика. Художника не было в живых. Я сидел за столом и слушал его жену:
– Я ждала его у подъезда, он пошел обменять на хлеб нашу последнюю золотую вещь – медаль Академии. От голода мы были сонные, как мухи. Потом я увидела, как он медленно-медленно возвращается по мосту. И я тоже с трудом, медленно-медленно, пошла к нему навстречу. Но мы так и не встретились. Он упал на моих глазах посреди моста.
Она рассказывала и торопливо ела, как ели тогда все ленинградцы, заметая ребром левой руки со стола крошки в правую ладонь и быстро отправляя их в рот.
Я не посмел спросить ее об адресе.
Я пошел искать сам.
Самое смешное: я нашел тот дом. Поднялся наверх – и сразу узнал квартиру. Я позвонил. Как стучало сердце: как в молодости перед свиданием… Но никто не открывал двери. Я позвонил опять, и снова долго не открывали. В отчаянии я жал на звонок. И вдруг за дверью раздались… да, да – шаги! Старик открыл дверь. Он даже не постарел, он просто высох: живой скелет – кожа да кости. Так тогда выглядели многие в городе.
Старик поздоровался, а потом сказал:
– Все умерли, я тут один живу, я плохо слышу.
И он повернулся и пошел в комнату.
– Я актер Д., – сказал я, войдя в комнатенку.
– Да-да, я узнал вас…
Старик усмехнулся.
– Она… есть? – спросил я с замиранием сердца.
Глаза старика стали беспощадными.
– Но если вы думаете, что она стала дешевле, – вы ошибаетесь!!
– Сентиментальная история! – заорал Лысый и Отвратительный. – Я хочу еще раз напомнить, граждане, у нас все-таки «Декамерон». Попрошу предложить что-нибудь этакое – в передовых традициях шестнадцатого века!
И тогда в темноте тотчас заговорил приятный баритон:
– Я расскажу о любви к иностранкам…
