Димон поражался беспечности полицаев. Они считали, что для того, чтобы обеспечить полную безопасность, достаточно приставить к альтеру пару чудил с автоматами. Еще не было случая, чтобы они выставили посты вокруг здания, в котором проводилась операция. Димону даже интересно было, что тому причиной, глупость, лень или же клинический пофигизм? Хотя, конечно, первое не исключало как второго, так и третьего. И наоборот.
Сделав еще один круг и не заметив ничего подозрительного, Димон подошел к Рушану и сел на другом конце скамейки.
Рушан сидел вытянув ноги, обутые в черные, узконосые штиблеты, и засунув руки в карманы длиннополого серого плаща, из-под которого едва виднелись края отутюженных черных брюк. На голове у Рушана была такая же серая шляпа с высокой тульей и широкими, будто мятыми полями. Рушан был модником. Димон в моде не разбирался, но считал, что в такой одежде, которую выбирает Рушан, работать неудобно. Однако Рушан всегда четко выполнял свою часть работы. Не подкопаешься. Поэтому и по поводу одежды Димон к нему не придирался.
– Кому памятник? – спросил Димон.
На карте, по которой они выбирали место для встречи, оно было обозначено просто как смотровая площадка. И с нее действительно открывался неплохой вид на расположенную в низине часть города.
– Откуда я знаю? – не меняя положения, пожал плечами Рушан.
– На постаменте должно быть написано. Мог бы полюбопытствовать, – с укоризной заметил Димон.
С того места, где он сидел, куст закрывал постамент.
– Там только чей-то неразборчивый автограф.
– А в лицо не узнал?
– Не-а, – мотнул головой Рушан.
– Лысый?
– Не-а.
– Значит, не Ленин, – сделал вывод Димон. – Пускай будет Пржевальский!
Рушан покосился на него из-под жеваных полей чудной шляпы.
– А что бы тебе самому не встать да не посмотреть?
– Так неинтересно, – улыбнулся Димон. – Пока я точно не знаю, чей это памятник, он все равно что кот Шредингера. Даже лучше. Потому что может быть памятником кому угодно. Сейчас я хочу, чтобы это был памятник Пржевальскому. А потом, может быть, пожелаю, чтобы он стал памятником Бонч-Бруевичу.
– А это еще что за мерин? – недовольно скривил губы Рушан.
– Средневековый автор детских страшилок.
– Ну и на кой ляд он тебе сдался?
– Я просто к примеру сказал.
– Странные у тебя фантазии, Димон.
– Это не фантазии, а образ жизни.
– Ну да, – уныло клюнул длинным носом Рушан и больше ничего не сказал.
– Как добрался? – сменил тему разговора Димон.
– Отлично. В самолете вздремнул. В поезде вздремнул. В машине поспал основательно.
Рушан любил поспать. Это было, пожалуй, единственной его слабостью. Которая отчасти компенсировалась способностью просыпаться в точно назначенное время и сразу, без потягиваний и зевков, приниматься за дело.
– Машину присмотрел?
– В двух кварталах отсюда стоит неплохой «мерс» с полным баком.
Димон посмотрел на часы.
– Пора? – спросил Рушан.
– Пять минут.
Не вынимая рук из карманов плаща, Рушан повел плечами, как будто ему вдруг сделалось зябко.
– Что? – непонимающе посмотрел на него Димон.
– У тебя как на космодроме.
– Это плохо?
– Это странно.
– Почему?
– Ну, не знаю, – пожал плечами Рушан. – Просто мне это кажется странным.
– Что именно? – не отставал от него Димон.
– Сидеть пять минут и считать про себя секунды.
– Зачем?
– За тем, что ты сказал, что осталось пять минут. И я теперь не могу выкинуть эту мысль из головы. Только и думаю: пять минут ровно, четыре пятьдесят девять, четыре пятьдесят восемь, четыре пятьдесят семь…
– Расскажи анекдот.
– Какой еще анекдот?
– Любой. Чтобы переключиться на что-то другое.
– Не получится, – уверенно качнул головой Рушан.
– Ты же даже не пробовал.
– Ну хорошо. – Рушан поправил мятую шляпу на голове и глубоко вздохнул: – Однажды шах Бадур-Аль-Бадин велел своему старшему евнуху Ильшасу привести всех его жен. А было их у шаха по одной на каждый день года. То есть ровно триста шестьдесят пять…
– Это точно анекдот? – перебил Димон.
– Ну да… А в чем проблема?
– Нет, все нормально, – мотнул головой Димон. – Продолжай.
– А сделал он это потому, что случайно услышал, как визирь Турхан-Ибн-Улла шепнул главному военачальнику Ильсуру-Тах-Да-Беку, что самая красивая жена у шаха та, у которой родинка в форме сливы на левой ляжке. Шаху, разумеется, стало интересно, откуда визирь знает про родинку? Но при этом он оказался еще и немало озадачен, поскольку понял, что понятия не имеет, у какой из его жен на левой ляжке родинка в виде спелой сливы. Нужно было со всем этим разобраться. И вот Ильшас по приказу шаха ввел в его покои первую жену. Звали ее Гюзель. У нее были огромные, как у серны, глаза цвета темного меда, волнистые волосы, ниспадающие до пояса, а талия у Гюзель была такой, что шах, если бы захотел, смог бы обхватить ее, соединив кончики пальцев рук…
– Вот такая? – Димон показал Рушану руки, соединив средние и указательные пальцы.
– Ну да, – кивнул тот.
– Явное преувеличение… Или… – Димон в задумчивости потянул за свисающий кончик банданы. – Или все же преуменьшение?
– Это просто метафора.
– То есть на самом деле шах не мог обхватить талию Гюзель ладонями?
