Заговор полностью

Вид Нью-Йорка с высоты радовал глаз, лучи света, изломанные острыми гранями стекла и стали, устремлялись вверх сквозь пелену раннемартовского дня. Ксандр, глядя в иллюминатор самолета, видел жесткий, далекий город-крепыш таким, каков он есть: не убежище, а его, Ксандра, отражение, тихое и настороженное, убийственно спокойное, изо всех сил старающееся загнать вглубь, подальше от чужих глаз все, что за гранью тишины и спокойствия.

Но оттуда, снизу, на него глазела не просто частица его самого. Нечто куда большее. Хаос! Не тот хаос, что порождает случайная сшибка времени и обстоятельств, а тот, что создается насущным, непрестанным усилием, которое поддерживает жизнь в любой силе и лежит в основе подлинной мощи. Хаос — горючее власти, власть — фактор хаоса; и обе категории лишены смысла друг без друга.В громадном городе, в его управляемом безумии он видел взаимосвязь, делавшую одного кровным родичем другого. Именно сейчас, глядя на здания внизу, Ксандр осознал одну истину, которую до конца не постиг Эйзенрейх. Власть жаждет обрести в хаосе объект своего собственного управления, хаос же ищет во власти повелителя своих собственных ограничений. Без одного не может быть и другого. И каждый выживает посредством такой напряженности. Всяк владычествует посредством такого союза.

Ксандр, по-прежнему воззрившись вдаль, чувствовал, как все больше и больше в нем самом растет похожая сила, невозмутимое самообладание, порожденное исключительно собственным внутренним раздором: власть как ответ на смятение. Поглощенный открывшейся внизу холодной прямолинейностью, он осознал, что уже втянулся в игру, что команды, звучавшие внутри, все реже отдавались голосом Ферика или Сары и все чаще — его, Ксандра, собственным голосом. Понемногу он начинал вырабатывать в себе инстинкт, создавать реальность, придававшую смысл минувшей неделе, накапливать силу воли, которая и пугала, и успокаивала его. Случай на вокзале — лучшее тому подтверждение. Ксандр обнаруживал в себе странную двойственность потребностей: с одной стороны, хотелось обуздать разор и волнения, а с другой — раздуть неистовство, чтобы все время приходилось отвечать на вызов. Последние десять часов даровали мимолетную передышку в этой борьбе, пусть самолеты надо было менять, пусть в лондонском Хитроу при пересадке часок-другой понервничать. На высоте тридцати тысяч футов над хаосом у него было время подумать, оценить, но не так, как это привычно было делать в прошлом. Ныне теории не было места. Эйзенрейх дал понять это четко и ясно, два последних дня полностью изменили восприятие Ксандра.

И все же былаиная реальность, небольшие, переплетенные в кожу книжки, которые он заставил себя внимательно рассмотреть во время полета, заставил, потому что боялся вернуться в их мир, утратить бдительность, вновь проникнуться духом этой простоты. Более того, еще и потому, что Ксандр начал сомневаться в собственных способностях. Рассматривая книжки, переворачивая их страницы, он уже видел в них не древние реликвии, годные лишь для любования да схоластических обсуждений. Каждая несла в себе смысл, заданность, выходившие за пределы теории. Конечно же, он пробовал убедить себя, что знал об этом всегда, что упивался силой воздействия, которая заключалась в таких книгах, однако от действительных вопросов деваться было некуда. Если взглянуть правде в глаза, выходил ли он когда-нибудь за пределы теоретического? Нет. Он избирал легкий выход: опускал все практические аспекты как нелепицу, отвергал их как безумие и тем самым проходил мимо истины. Всего несколько дней назад, читая полученные от Ганса тексты, он не позволял себе забивать голову их практической применимостью. Это книги! Они не несут в себе ничего, кроме трепета открытия. Ничего больше!А в результате выпустил из своего сознания истину Эйзенрейховой первой попытки. Позволил себе трактовать теорию как всего лишь топливо, дающее возможность воспарить ученому воображению. Теперь, всматриваясь в пустынное небо, он понимал все куда лучше. Теперь он воочию убедился в мощи и власти этих книг.