Заговор ангелов полностью

Моя последняя и единственная просьба заключается в том, чтобы вы только меня одну удостоили всей тяжести своего гнева и пощадили тех несчастных, которые, как я понимаю, тоже брошены в тюрьму по моему делу. Если я могу вас ещё о чём-то просить, если имя Анны Болейн хоть когда-нибудь было приятно вашему слуху, не откажите мне в этой просьбе; и я больше ничем не побеспокою Ваше Величество. <…>

Уже 19 мая она была обезглавлена. Известны её последние слова, адресованные мужу: «Я была ничем. Вы сделали меня придворной дамой, маркизой, королевой. И теперь, когда на земле уже больше никак невозможно меня возвысить, вы делаете из меня святую».

После уютной и пугающей тесноты замка белый свет оказался поразительно просторным, апрельская зелень – ослепительной. Воздух ронял мельчайшую дождевую взвесь; чёрно-белые музыканты плавно покончили с каким-то средиземноморским адажио и внезапно затеяли «Прощание славянки», знакомое до последней ноты. Рыжая Дороти улыбалась неправдоподобно аквамариновыми глазами. И я впервые за очень долгое время почувствовал, что всё, абсолютно всё, включая меня самого, пропитано чистейшим, беспримесным веществом счастья.

Желтоволосая Людмила налила нам с сестрой куриного супа, поставила на кухонный стол тарелку с пирожками, села напротив и сказала:

– Вы, может, даже не поверите. Я за вашим отцом бегала восемь лет. Восемь лет, пока он на мне не женился! А всё почему? Потому что он у вас настоящий изумрудик!..

Не знаю, зачем ей, сорокапятилетней, надо было так откровенничать со мной, зелёным юнцом, и моей младшей сестрой, совсем девочкой. Сейчас мне кажется, что она неосознанно искала у нас защиты от его нелюбви. Хотя какая тут может быть защита, если человек равнодушен к тебе?

Людмила вышла замуж за отца незадолго до того, как он, уже приговорённый врачами, лёг в больницу Иркутского научного центра, и там последним спасительным средством для него стал морфий.

А ещё раньше он написал письмо моей матери с просьбой о разводе. Через восемь с лишним лет раздельной жизни ему понадобился развод, чтобы жениться на этой самой Людмиле. В письме отец пояснил: «Я после операций и облучения чувствую себя плоховато, а она единственная заботится обо мне, времени и сил не жалеет. Женитьба нужна формально».

Переписывались мы с отцом редко. На восемнадцатый день рождения он неожиданно прислал мне в подарок 70 рублей, огромную для меня сумму: сразу две мои студенческие стипендии. Я эту цифру запомнил потому, что ровно столько стоил на чёрном книжном рынке синий сборник стихов Мандельштама из серии «Библиотека поэта» 1973 года издания, который я немедленно купил. Высокомерный спекулянт с длинными, будто металлическими ногтями, забирая деньги, поглядел на меня с жалостью. Скорей всего, я был в его глазах безнадёжно помешанным. Наверно, он был недалёк от истины, потому что никакой другой автор не потрясал меня настолько сильно. В предисловии к сборнику некто Дымшиц снисходительно и с оттенком брезгливости сообщал, что Мандельштам, несмотря на трудности, был «развивающимся поэтом», но «не сумел расстаться со всеми родимыми пятнами прошлого» (прошлое здесь представало чем-то вроде мерзостной кожной инфекции, родимые пятна – бородавками), а в результате так и остался «поэтом-переходником». Это звучало несуразно даже для наивного студента. Если ничего не знать о Мандельштаме и полностью поверить предисловию, поэтпереходник не желал публиковаться («свои стихотворения очень редко сдавал в печать»), имел узкий творческий кругозор («не всегда мог расширить») и страдал прогрессирующей нервной болезнью, от которой, вероятно, и скончался зимой 1938 года.

Впрочем, такая дата, как 1938-й, говорила о смертельности советского заболевания откровеннее любого дымного предисловия.