Пока мы не ушли по своим делам, Вера Борисовна торопилась поведать о дочке: сама поступила в столичный вуз, учится на стипендию, прелесть и умница, только вот худая очень и письма редко пишет… Говоря всё это, косилась на моего приятеля со значением. Потом внятно упрекнула: зря вот вы приезжаете каждый раз, когда Дины нет. А на каникулах сразу и познакомились бы!.. Арсений резонно возражал, что комнат всего две и ему будет просто негде ночевать – разве только в одной спальне с дочерью хозяйки. Вера Борисовна по-девичьи смутилась, но тут же принесла фотоальбом, чтобы мы всласть насмотрелись на её прекрасную Дину; перебирала и подсовывала одну за другой любительские карточки: то целый прайд купальщиц на берегу с мелкими нерезкими личиками, то чей-то неуверенный локоть, перечёркнутый смазанной веткой. И везде вместо Дины было бедное слепое пятно.
«Да, здорово, очень красивая!» – подтвердили оба лицемера и засобирались.
Не так уж много времени, всего несколько лет, оставалось до того момента, когда мы готовы будем отдать что угодно за возможность ещё раз полистать этот альбом – хоть что-нибудь вычитать из выгорающей светотени, из того слепого пятна.
Свою восторженную угрозу: «Вот увидишь!» Арсений выполнил с избытком, я увидел больше, чем ожидал. Хотя, по большому счёту, некоторые главные, опорные вещи спокойно позволяют себя разглядеть и постичь с любого расстояния, безо всяких путешествий. Но иногда ценой физической близости к самоочевидному открываешь персональные Америки, сулящие не меньше наград и сокровищ, чем колумбовский Новый Свет.
Надоевшие с детства колонны, без которых не обходились ни один захолустный дом культуры, ни одна уважающая себя контора, вдруг обнаруживали природные, древесные повадки. Архаичная, грубо обструганная опора иногда на свой страх и риск оживала и пускала корни. Колонна из мрамора тоже вырастала, как дерево, старательно подражала ему. Кронакапитель, не торопясь, набирала лиственную силу – от скудости и строгости дорического ордера до кудрявости и пышности коринфского. Ствол, казалось бы, устремлённый вверх, на самом деле никуда не хочет уходить от земли: он достигает фриза или фронтона, где изображены истории из жизни богов, и как бы заземляет их, накрепко связывая с подножьем, глинистым и травяным. Жизнеспособность этих колоннад, разросшихся классическими рощами и лесами по всему миру, по обе стороны океана, просто поражает.
Мы сели на пригретый серый камень фундамента у входа в жилище, построенное двадцать пять веков назад, и прикончили бутылку чёрной изабеллы. Погибшая в давильне виноградная лоза, вмешиваясь в кровь, дивным образом вставала и распрямлялась.
Эта южная курортная земля была никаким не курортом, даже не югом, а диким, опасным севером для тех, кто отважился плыть на парусных скорлупках и вёсельных щепках из родной Эгейской синевы через Пропонтиду и Понт Аксинский навстречу варварской мальчиковой злобе тавров и скифов.
По главной улице города можно было выйти на маленькую храмовую площадь, и уже только ради этого стоило сюда приезжать. Потому что здесь я увидел самое простое и самое потрясающее – неба, земли и моря было поровну. Не считая дотошных ревнивых богов, мраморного и глиняного искусства, альф и омег, эти люди привезли в Тавриду их главную тайну: драгоценную целокупность взгляда, умение удержать мироздание на весу, не уронив и не унизив ни одну из его частей. Это особенно понятно в контрасте с готикой, обезумевшей от вертикали: арки и стрельчатые окна, башни и шпили, как подорванные, кидаются в небеса, подальше от грязной земли, от средневековых улочек-лоханей.
Свой таинственный осенний уход из дома ахейские жёны начинали готовить заранее, за несколько месяцев. Они запрятывали отборные куски сырой свинины в специальные рукотворные отверстия, которые называли гнойниками: в углублениях скал, пещерах или ещё где-нибудь.
В первые сутки ритуального действа некоторые женщины (после обязательного трёхдневного воздержания от физической близости с мужьями) вынимали из тайников сгнившие свиные останки, чтобы разрубить, перемолоть и смешать их с семенами, а потом разбросать эту зловонную кулинарию в местах будущих посевов. Так они ублажали прихотливую Деметру и, возможно, дополняли хоть каким-то практическим смыслом сумасшествие двух последующих суток.
Впрочем, во второй день, если верить официальным версиям, участницы действа являли собой образцы скромности, соблюдали жесточайший пост, то есть не брали в рот вообще ни крошки, и совершали восхождение на священную лесистую гору – один из хребтов Пинда, Парнаса или на склоны Киферона. Где бы то ни было, забирались они довольно высоко: тамошние вершины достигали полутора – двух с половиной тысяч метров.
Хорошо, допустим, так и оно было, постились и восходили. Хотя уже здесь могут вкрадываться сомнения в достоверности процедуры.
