Им понадобилось не слишком много времени, чтобы очутиться посреди смертельно чёрствого пейзажа. Гораздо дольше водитель изнывал потом в ожидании, пока странный русский то брёл куда-то вбок, то стоял, не шевелясь, под уходящим солнцем и смотрел в ту сторону, где тысячи лет было ровно не на что смотреть, кроме неба и земли.
В конце концов араб не выдержал, подошёл к пассажиру и тихо спросил:
– Are you a Christian?
Очевидно, уверенный в ответе, он приподнял рукав и с гордостью показал татуировку на запястье в виде маленького креста:
– I’m a Christian too![37]
Как это нужно было понимать? Как спасительную подсказку? Или просто напоминание: ты не один.
Слишком безбожным и беспощадным было это место, выбранное для побега. Слишком жестока зависимость любящего от любимого существа.
Чтобы позволить себе уйти отсюда живым и невредимым, он должен был принять решение особого свойства. Насколько я теперь знаю, он его и принял.
Возвратившись в Москву, он забрал у друзей свою собаку и терпеливое невзрачное растение, оставленное Диной. Собственно, это всё, что от неё осталось, не считая колечка со своенравным камнем, который вечером притворялся аметистом, а днём – изумрудом.
Не подозревая ни о чём, спустя месяц я позвонил Арсению из Екатеринбурга, и он сразил меня известием: «Дины больше нет». Очень кратко, бесцветным голосом объяснил, что случилось в поездке.
Молчали невыносимо долго. Потом я сказал:
– Мы ведь не знаем точно, жива она или нет. Её не угадаешь. Может, ходит где-нибудь.
– Может, и ходит, только не на этом свете. Сейчас я уже так чувствую. Понимаешь, я больше не слышу её.
Перед тем положить трубку, он вдруг добавил, что хочет серьёзно поговорить, но разговор не телефонный; если я не возражаю, он приедет на день или два.
– Приезжай.
– Да, как только решусь.
На нашем с ним языке это означало: выговорить вслух – уже начать действовать.
Арсений приехал через полторы недели. И то, что он мне сказал, можно было воспринять как симптом чистого сумасшествия, если бы передо мной сидел посторонний, чужой человек.
Однако он не был для меня посторонним. Более того, я редко встречал людей, которые обладали бы настолько здравым и бескорыстным умом. Умных и проницательных, в общем, хватает, но эти ум и проницательность бывают до такой степени подчинены частным, конъюнктурным нуждам, что человек начинает примерять на себя любые понятия, как пальто в универмаге: мой фасон или не мой? Ему чудится, что он ловко управляет жизнью, на самом деле – манипулирует расхожими миражами.
Меня поражала способность Арсения видеть очень сложные вещи непредвзято и трезво. Он умел, как выразился один печальный завистник, не искать своего пива в чужом кофе.
Мы сидели в «Кофейне № 7» напротив вокзала. Мальчик-официант принёс два двойных эспрессо, налил коньяка и заткнул по моей просьбе сладостные хиты Евровидения.
Арсений начал издалека. Помню ли я тот разговор с Дороти о странных и страшных дырах в разных частях света?
Ещё бы я не помнил.
– Твоя рыжая англичанка оказалась недалека от истины.
– Откуда ты знаешь?
– Разведка донесла.
– Что именно?
– Они существуют на самом деле, эти дыры или провалы. Теорию пересказывать не буду, но свидетельств масса – от мифических до научных.
Я начинал с ужасом догадываться, куда он клонит, но молчал.
– Правда, о некоторых местах можно сказать «существуют» только условно. Мне удалось собрать информацию о пяти таких точках. Так вот, три из них давным-давно уже закрыты. А две – ты не поверишь – охраняются, как специальные объекты.
– В каком смысле «закрыты»?
– Застроены, закатаны в асфальт и бетон. Причём, насколько я знаю, они от этого не становятся менее опасными… Ладно, не будем о катастрофах. Значит, что у нас получается? Из пяти проверенных мест недоступны все пять.
Как только он заговорил о доступности, у меня уже не осталось никаких сомнений. Он заказал ещё коньяка.
– Но мы с тобой знаем как минимум одно место, которое точно доступно. Ты его сам видел. Если я правильно запомнил твой рассказ, это в Хэмпшире, Южная Англия.
– Правильно ты запомнил.
Я понимал, отговаривать его бесполезно.
– Скажи, ты на это идёшь из-за Дины?
– Да, из-за неё. И из-за себя тоже. Надеюсь, хоть ты меня в самоубийстве не обвинишь.
– Обвиню. Лучше бы я тебе вообще ничего не рассказывал ни про Хэмпшир, ни про тамошний «адский вход».
– Спасибо, – сказал мне этот гад, улыбаясь. – Я тебя тоже люблю. Коньяк какой-то бесхарактерный… Пока летел сюда на самолёте, вспомнил военного поэта, эмигранта, как он сказал: «Пятидесяти от роду годов…»
– «…Я жить готов и умереть готов».
– Вот именно. В двадцать пять лет, когда я первый раз прочитал эти стихи, мне показалось – рисовка. А сейчас вижу: нормальное состояние для зрелого мужчины. В общем, ты не беспокойся. Визу я уже делаю. Осталось отыскать то самое место. Что скажешь?
– А что я должен сказать? Придётся мне ехать вместе с тобой.
>>
